Леонид Ефимович Бляхер 
Кузнец

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=67729533
«Кузнец»: Издательство АСТ; Москва; 2022
ISBN 978-5-17-139367-0
Аннотация

Среди первопроходцев – покорителей бескрайних просторов от Байкала до Тихого океана – далеко не в первом ряду стоит фигура Онуфрия Степанова по прозвищу Кузнец. Был он грамотен, знал механику, счет. Небольшой отряд казаков под его командой покорил страну по берегам Амура с многочисленным и воинственным населением. Почти шесть лет он отбивал натиск многотысячных армий империи Цин. В конце концов его отряд попал в засаду, и Онуфрий Степанов погиб.
Вот в этого очень странного персонажа и попадает наш современник. Немножко бизнесмен, немножко мастер по металлу, немножко историк, закончивший истфак еще в советские годы. И умирать он категорически не согласен. Что из этого выйдет, вы узнаете, если прочитаете книгу.

Леонид Бляхер
Кузнец

© Леонид Бляхер, 2022
© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Часть первая
Начало пути

Пролог

Амурский плес близ будущего Хабаровска, 
7166 год от сотворения мира 
Богдойцы налетели неожиданно, когда Онуфрий Степанов уже было поверил, что его отряду удалось выбраться. Из-за острова вывалилась армада из полусотни бусов и устремилась к семи русским судам-дощаникам, стоявшим у берега. На казаков обрушился огненный вал из множества пушек, пищалей. Тучи стрел взвились в небо, чтобы в следующий момент смертельным дождем пролиться на палубы русских стругов. Три судна мгновенно занялись пожаром. Едва ли не сотня казаков пала в самом начале сражения.
Но бой не кончился. Когда богдойская флотилия вплотную подобралась к русским судам, покореженным огнем, с порванными и обгоревшими парусами, с выбитыми ядрами досками бортов, с казачьих стругов раздался залп. Казалось, огонь шел отовсюду. За первым залпом последовал второй. Несколько бусов загорелось. В воду падали воины богдойцев и их союзников. Враг отхлынул от берега к острову. Степанов окинул взглядом остатки своего полка.
Да, от пятисотенного отряда осталось меньше двухсот воинов. Кого-то он сам под началом своего ближника Клима отправил в охранение (теперь те были отрезаны от основного отряда и, наверное, уходили в Нерчинск, на соединение с отрядом воеводы Пашкова). Кто-то с Артемкой Петриловским, племяшем его друга Хабарова, много лет назад уговорившего Степанова на амурскую авантюру, в первые же минуты бежал на берег и, сбив заслон из союзных с богдойцами дючеров, исчез в лесу. Кто-то погиб или сейчас отходил, прося о смерти как о помощи. Мало людей, совсем мало.
Рядом с ним с таким же, совсем не веселым выражением лица стоял мудрый атаман Петр Бекетов. Богдойцы, получив отпор, медлили. Видимо, поначалу надеялись взять казну, да и суда, целиком. Теперь уже щадить не будут.
– Ты, Петр Иванович, – медленно проговорил Онуфрий, – вот что… Людишек собирай, да уходите, пока силы есть. Иди к воеводе Пашкову. С ним отобьетесь.
– А ты, атаман? – глянул на Онуфрия Бекетов.
– Твоя правда, Петр Иванович. Я атаман, мне и ответ держать. Пусть со мной останется десяток охочих казаков. Всех прочих уводи.
– Негоже так, Кузнец!
– Гоже. Атаманским словом приказываю.
Бекетов опустил голову. Он понимал, что атаман прав. Да только неправильной была эта правда. Но многолетняя выучка взяла свое. И к тому мигу, когда богдойские бусы вновь направились к стругам, на них оставались только сам Степанов да десяток самых верных его людей, что решили принять смерть вместе с ним.
Атаман Онуфрий Степанов по прозвищу Кузнец быстро объяснил дружкам любезным свою мысль. Простую мысль. Каждый отходит на целый струг, разливает по палубе масло, запаливает смоляную ветку и ждет. Если силы есть, отстреливается. Как подойдут богдойцы вплотную, нужно поджечь корабль. А там как бог выведет. Кому суждено остаться живым, будет жить. А кому не суждено, то так тому и быть.
Про себя каждый понимал, что нет, не суждено. Но надежда жила во всех. Во всех, кроме самого атамана. Он не стал себе врать. Снарядил ружье, спокойно проверил запальный заряд на полке, подпалил ветку, поближе положил любимый топор, если, бог даст, дойдет до схватки.
Бусы подходили всё ближе. Степанов смотрел не на них. В последний раз окинул он взглядом желтые волны великой реки, сопки, поросшие соснами и летней травой… Как же так вышло, как же всё так быстро кончилось? Ведь была же мечта – если не найти, то построить ее, страну Беловодье, где люди живут вольно и радостно. Немного везения не хватило. Ведь могло же оно выйти и иначе. Могло?
«Могло», – прошелестели волны, набегающие на пологий берег.
«Могло», – прошептали сосны.
«Могло», – проговорило небо над великой рекой.
Но Онуфрий уже не слышал их. Он прицелился и выстрелил в подплывающий вражий корабль. Начинался его последний бой.

Глава 1. Хабаровск

2000 год от Рождества Христова 
С самого рождения судьба у меня была не то чтобы плохая – нет, не хочу бога гневить. Есть те, кому гораздо хуже. Намного, намного хуже. Скажем, какие-нибудь политики, чиновники или, к примеру, тяжело и безнадежно больные. Просто каждый раз, когда мне начинало казаться, что за спиной вот-вот раскроются крылья, кто-нибудь эти отростки отстригал. И так всю жизнь. Ну, не всю, конечно, но бо льшую ее часть это точно. Но начну по порядку.
Родился я в замечательном городе Хабаровске уже почти три десятка лет назад. И вот тут мне точно повезло. Город у нас классный (по крайней мере, я так думаю, а что думают другие – это проблема тех самых других).
Еще в юности я пошел в секцию бокса. Не потому, что сильно тянуло или чтобы кому-то очень плохому и сильному отомстить, а просто за компанию. Мой друг очень хотел быть суперменом, хотя слова такого он еще не знал. Фильм этот я только в 1990-е в первых видеосалонах посмотрел. Так себе фильм.
Но вернемся к моей истории. Поскольку слово «боксер» в мои юные годы обладало особым звучанием, то друг решил, что путь в супермены лежит через квадрат, обтянутый канатами. Друга хватило на год. А я остался. Почему? Да шут его знает. Просто не люблю, когда кто-то за меня решает.
На первом же соревновании я продул. Стыдно продул. Как у нас говорят, в одну калитку продул. Весь бой искал пятый угол на ринге. Вот тренер мне и порекомендовал бросить. Мол, занимайся, парень, настольным теннисом, а в мужские виды спорта не лезь.
Я обиделся. На следующий день назло ему приперся на тренировку с изрядным фингалом под глазом. Тренер промолчал. Я остался. Постепенно стало получаться. Пошли победы на ринге, разряды, поездки. Уже в вузовской команде я выполнил кандидата в мастера, попал в сборную. Тут всё и кончилось.
На первом же международном турнире в почти выигранном бою нарвался на встречный. Нет, не поезд, но не намного лучше. Это когда твое движение вперед к противнику совпадает с движением его перчатки в сторону твоего носа. Словом, звездочки брызнули из моих глаз во все стороны, а пол совершенно неожиданно оказался совсем близко к физиономии.
Отходил я долго. После того, как отошел, умный врач вежливо покашлял, посмотрел на мои бумажки и… запретил мне выступать. Плохо? Наверное. Но я решил, что всё, что ни делается – к лучшему. Мне уже целых восемнадцать лет, а я еще не знаю, с какой стороны к девушкам подходят. При двух тренировках в день и попытках при этом как-то учиться на девушек времени не находилось.
Познакомился. И как-то так удачно познакомился. Через месяц уже чувствовал себя безнадежно и смертельно влюбленным. Караулил свою возлюбленную у здания политехнического института, где она училась, дарил цветы, провожал до дома, даже стихи читал про чувства. Мы долго целовались в подъезде. И всё. Дальше как-то не выходило.
Правда, оказалось, что личная жизнь занимает времени куда больше, чем самые напряженные тренировки. А сессию отменить забыли. В результате я вылетел из института и примерил замечательные кирзовые сапоги и форму с погонами. Девушка на проводы не пришла, а через три месяца написала, что выходит замуж.
Огорчился я тогда страшно: как-то привык уже ее своей считать. Думал, пойду в караул да застрелюсь. Сейчас понимаю, что детский сад, но тогда страдал, даже очень. Впрочем, перестрадал тоже быстро и решил жить дальше.
В армии служил без изысков. Не десант и не спецназ. Войска ПВО. Ночные дежурства, короткий сон и новое дежурство. Ужасы дедовщины, про которые много читал потом, как-то прошли мимо. Отслужил.
По возвращении решил поднажать на учебу. Учился на истфаке. Большая часть преподов были тоскливо-партийными и идейно-коммунистическими. С истфака тогда историки не особенно часто выпускались: в основном шли или в партийные органы, или в КГБ. Потому и преподы были очень правильные. Барабанили материал, как по уставу.
Но были и звездочки. Один из них преподавал историю Дальнего Востока. То есть историю того места, где я и жил. Это было прикольно: вдруг понять, что сражение с племенем дючеров (это такой народ, который жил на Амуре до прихода русских и угнетал будущие малые народности Приамурья) происходило на территории городка Биробиджан (он в 160 километрах от моего родного города). А возле самого родного города Хабаровска, на высоком берегу Амура высилась крепость Косогорский острог – первая русская столица Приамурья.
Я стал ходить к нему на факультатив, на кружок и даже домой. И – едва не послал всё это к той самой милой матери. Лекции, книжки про историю, рассказы были необычны, увлекательны. А вот работа историка – как говорил наш препод, «верстак историка», – мне понравилась намного меньше. Оказалось, что история – это бесконечное копание в старых бумажках, таможенных книгах, доносах, челобитных с тем, чтобы вытащить из них кусочек прошлого. Пожилые «девочки» в архивах выкладывали на стол пухлые «дела» про далекое прошлое. В этой пыльной макулатуре и приходилось просиживать днями и неделями. Этого мало: приходилось читать кучу книг по теории, по связанным с моими героями событиям. Словом, я потихоньку превращался в архивную крысу.
Как-то утром, встав перед зеркалом, я увидел вполне откровенно намечающийся животик. Огорченный увиденным, решил потихоньку начать тренироваться. Нет, не бокс. Но к тому времени уже появились качалки, где за деньги можно было потягать штангу, гантели, подергать тренажеры. Утром пробежка, вечером – тренировка. Постепенно привел себя в порядок.
Но историю не бросил. Архивы и качалки благополучно совместились. И даже девушки стали появляться. Правда, я старался не влюбляться: сильно обжег меня первый опыт. В общем, как-то жил.
На досуге увлекся старым оружием. Даже не мечами, хотя это тоже прикольно, а первым огнестрелом на Руси. Запоем читал про пищали, ручницы, фитили и кремнёвые замки. На заводе, где работали мои одноклассники, я даже смог сделать пару таких. Понятно, что наличие фрезерного и токарного станков позволяло мне то, что не смог бы сделать кузнец четыре столетия назад. Но мне казалось, что я просто супермастеровой. Даже стрелял из них за городом, на берегу Амура. Занятие было то еще: ведь это тебе не магазин в «макарове» снарядить. Ничего, справлялся.
В какой-то момент я всё свободное время стал проводить на заводе. Даже архивы забросил. Не совсем: диплом-то писать было надо, но огонь куда-то делся. Ну не ученый я. Делать что-то мне по-любому интереснее, чем изучать, как кто-то что-то делал.
На досуге стал часто думать про наш край. Он же правда необычный. Далеко от всего. Европа понятно: «Потому что путь непрост – целых десять тысяч верст». Это я еще со школы помню. Но ведь и Азия далеко. Ну, обжитая Азия. У нас теплее, чем в Сибири. Пшеница растет, соя. Под Владиком виноград и арбузы вызревают.
Люди всё больше предприимчивые, вольные. Кто не крутится, нормально не живет. Только как-то так получается, что нас всё время в какое-то стойло стараются загнать, причем чужое. То царь Петя под номером один устроил из нашей земли каторгу, чтобы серебро, медь, олово из нее выкачивать. Потом, в начале двадцатого века, сделали из нашей земли военный лагерь. То в недавнем прошлом из Дальнего Востока один ГУЛаг устроили с военными городками: ты или сидишь, или охраняешь. В крайнем случае работаешь на заводе по обеспечению тех, кто охраняет. Как-то всё неправильно. Так я жил себе и думал.
Тут и СССР кончился. В провинциальном Хабаровске это было странно: какой-то ГКЧП кого-то от кого-то спасает или не спасает. Был митинг на центральной площади, где все были против. Я, конечно, тоже. В смысле за Ельцина и против ГКЧП. Типа мы за всё хорошее, против всей чушни.
Так, вуз я закончил уже в России. Закончил с красным дипломом и рекомендацией в аспирантуру. В СССР это было бы круто. А в России? Шут его знает… Там какие-то биржи появились, купи-продайки всякие. Я не то чтобы очень сильно топил за Советы, просто оно как-то слишком резко поменялось, не дав даже минуты, чтобы подумать, сообразить, что к чему. А для меня тем более. Почему?
Как раз тогда один за другим ушли родители. Даже не родители, а мама и папа – самые дорогие люди на этом свете. Олигархами они не были: мама – врач, папа – преподаватель. Но по тем годам жили мы нормально, про хлеб насущный особо не задумывались. Книжки читали, вместе в походы ходили, на озеро лотосов ездили. Теперь вдруг я один оказался, да и проблема, где брать деньги, встала во весь рост. Осталась двухкомнатная квартира почти в центре города, на улице Серышева, и всё.
На то, чтобы думать, времени уже совсем не стало. Попробовал и я бизнесом заниматься. Что-то получалось, что-то нет. Только стремно это было, да и как-то… странно. Партнеры кидают, с какими-то «крышами» надо договариваться… Нет, я, конечно, договаривался: не тупее других. Только пить не с друзьями, а с неприятными мужиками в бане, возить им конверты с «искренней благодарностью в долларах» было совсем не радостно. И понимать надо, что пить здесь – не отдых, а работа такая. Тошная, надо сказать. Голова потом болит, начинаешь ненавидеть всё вокруг. Особого куража у меня лихие деньги не вызывали. И жить на грани, когда или ты, или тебя, мне сильно не нравилось.
Чтобы как-то не совсем в коммерса превратиться, я даже в аспирантуру поступил. И не просто поступил, а что-то делал. Конечно, не рвал жилы на почве разгрызания гранита науки, но и не бездельничал уж совсем.
Так и жил между двух миров. В первом ходил в малиновом пиджаке, пил водку с правильными пацанами, продавал и покупал всё, что продавалось и покупалось, носил оформленную в ментовке пушку. Даже пару раз пулял. Во втором – надевал скромный костюмчик и шел в архивы, делать научные открытия. Жил не очень. Не нравилась мне такая жизнь. Да и бизнес мой к середине девяностых стал как-то сдыхать. Не то чтобы в минус, но уже совсем не в такой плюс.
Одно было здорово: выбрать пару часов, примчаться на берег Амура, желательно без архитектуры всякой. Просто чтобы берег был и река наша великая. Есть такие местечки за поселком Воронеж. Вот туда я и ездил. Для каких дел? Ни для каких. Приехать на реку, встать возле нее, раствориться в ветре, запахах, заблудиться в сопках, уступами спускающихся к воде, ощутить силу места.
Особенно классное ощущение было ранней осенью, когда листва переливалась немыслимыми оттенками от кроваво-красного до нежно-золотистого. И эта разноцветная волна катится по сопкам, тянется к речной глади, отражается в ней. И не верится, что это не картинка лихого художника, а просто сопки над рекой. Это было здорово, но мало и редко…
Спасение пришло неожиданно: появились реконструкторы. Сначала всякие толкинисты: эльфы, цвёльфы, гоблины и другие существа. Собирались они в парке «Динамо», в какие-то свои игры играли. Устраивали спектакли для себя. А для игр им нужны были эльфийские мечи, луки и прочие аксессуары. И ребята эти часто были совсем не из бедных семей.
Тут я и вспомнил про свое увлечение. Думаю: а почему мне не совместить приятное и полезное? Стал для них мастерить всякие мечи, самострелы и прочую красоту. Деньги у меня были: всё-таки какой-никакой промысел у меня получался.
Купил я гараж на окраине, недалеко от башни Инфиделя (это такое странное здание на сопке перед выездом из города на мост через Амур). В ней, сколько себя помню, тусовались хабаровские неформалы. С местными гаражными мужиками по рюмке чая выпил, договорился. Помогли они мне свет протянуть, воду. Даже нужник с душем себе соорудил. До кучи прикупил пару списанных станков, инструменты, оборудовал там мастерскую. Там и делал свои поделки, а коммерцию потихоньку свернул.
Миллиона денег мне это не приносило, но на нормальное житье хватало. Да и времени забирало куда как меньше. Сначала заказов было немного. А потом…
Как-то зашел ко мне приятель студенческих лет. Только он не на истфаке учился, а на филологическом. Ходил в неформалах и реконструкторах. Как увидел мои мечи, кинжалы, так и запал. В тот вечер я продал первый меч и два лука.
На следующий день пришли два чудака с паролем: «Мы от Дмитрия». Потом еще. И понеслось. Я у них сам стал реконструкторским персонажем. Так и говорили: купил у Кузнеца возле башни Инфиделя. Хотя сам я старался от них, как бы сказать, держаться чуть в стороне. Да, хорошие клиенты, но я не из этой тусовки. Как-то оно там было всё… слишком пафосно, что ли. А клиенты всё шли.
Кто только ко мне не приходил. Из Владика, из Иркутска люди обращались. Сарафанное радио в таких делах лучше любой рекламы. Делал им и мечи, и шашки, и даже шпаги. Пистоли делал. Правда, огнестрел требовал огромного времени. То есть просто поделка – это недолго. У меня свой смак был: сделать так, как оно на самом деле было. Но это уже мой прибабах.
Постепенно всякие замки ружейные освоил. Даже колесцовый замок делал. Это такая сложная загогулина, которая считалась шагом вперед на пути совершенствования ручного огнестрела. Его предшественник, фитильный замок, был менее надежным, требовал постоянного доступа к огню. Правда, колесцовый замок приходилось «заводить» ключом для каждого выстрела. Был еще ударно-кремнёвый замок. Поначалу он имел не особенно много поклонников, зато потом, когда его доработали, он больше ста лет был основным. Считай, что до изобретения патрона.
Не только всякие реконструкторы, которые после толкинистов появились, но и нормальные люди заказывали. Кто-то в подарок для друга или начальника заказывал, кто-то себе. А кто-то и любимой в подарок. Я наловчился из металла всякие красивые вещи делать: серьги, браслеты, даже розу раз выточил из бронзы.
Братки тоже заходили. Выкидные ножики-бабочки заказывали. Пару раз даже огнестрельное оружие чинил. И ничего так. Ну бандюки. Жизнь такая, что от бандюков пользы больше, чем от государства. Тем более что бандюки были знакомые: с кем-то вместе учился, с кем-то в секции занимался. Кстати, это и помогло мне от всяких «крыш» избавиться. Наезды были, не без того. Но это так, не серьезные люди, а хулиганье местное. Поскольку парень я был нехилый, смог объяснить, что им здесь не тут.
Так и жил. И честно говоря, жизнь эта мне нравилась. Про меня знали. Обращались часто. Денег хватало. Квартиру не менял: мне на одного и двухкомнатной было выше крыши. Вот ремонт сделал, машину купил. Понятно, что подержанную «тойоту», на таких весь город ездил. Но год не старый, рабочая такая лошадка. Тусовки я никогда не любил. Наркотой (у нас говорили «химкой») не баловался, хоть и модно оно тогда было. Мастерил себе в гараже на заказ и для души. По чуть-чуть писал свой диссер. Нет, в вуз идти я не собирался. Так, для себя пописывал. Интересно же. И чем больше читал-писал, тем интереснее становилось.
В свободное время стал на всякие полезные для здоровья и души штуки ходить. Раз в неделю ходил качаться, чтобы жирок не образовывался, а мышцы не забывали, как нужно работать. По выходным или в бассейн ездил, или на лошадках кататься. Словом, не жизнь, а малина. Да и в личной жизни всё было путем. Постоянной дамы сердца не было. Но я и не сильно рвался: как только понимал, что следующий шаг – женитьба, так и спрыгивал с поезда. Ну и общаться старался не с теми, кто сильно замуж торопится. И чем ближе к тридцатнику, тем меньше мне хотелось кого-то в свою жизнь пускать.
И как всегда, моя классная жизнь в самый неподходящий момент взяла и закончилась. Точнее, не закончилась, а как-то непонятно изменилась. Блин, тут и не скажешь сразу.
Словом, познакомился я с девицей. Такая вся блондинистая, коса до попы, глаза голубые, дымкой подернутые. Зовут Людмилой. То есть по-человечески ее Людой зовут, а мне она каким-то чудным именем представилась. Тоже из реконструкторов. Только не по Толкину, а как-то иначе. Она – тоже эльф, но другой. И девочке было уже вполне за двадцать.
Пару раз встретились, посидели в моём любимом грузинском кабачке в центре. Сходили вместе послушать музыку в кафе «Вечера». Даже как-то заночевала она у меня. Что называется, секс по дружбе и взаимному расположению. Такие встречи у меня случались несколько раз в месяц и никак не продолжались, разве только столкнемся где-нибудь случайно.
Но эта встреча не закончилась. Она стала таскаться ко мне в мастерскую, даже помогала. Рассказывала всякие ирландские сказания. Хотя шут их знает, насколько они ирландские. Я по фольклору не спец, а по истории – только XVII–XVIII века. Но она здорово рассказывала. Пела под гитару – тоже, знаете, душевно. Ты химичишь что-то над механизмом, на полке лампа горит, а она в кресле с гитарой наигрывает так негромко. Романтика, однако.
Короче, в какой-то момент чувствую: втюриваюсь. Причем по-тяжелой. Больно, но надо спрыгивать. Еще немного – и уже сам не спрыгну.
Решил не откладывать дело в долгий ящик. В ближайшие выходные собирались мы поехать на левый берег Амура. Там у моих друзей домик был, хотя жили они в городе. У домика озерцо. Не Байкал, но купаться вполне можно. И вода потеплее, чем в Амуре. Вокруг до самой реки зелень зеленая, у озера ивы с березками. Красота, одним словом. Я у них часто ключи брал, если хотел один побыть или не совсем один.
Вот сели в машину и поехали. Еду и думаю: мол, там и скажу. Посидим, выпьем чего-нибудь душевного. Тут я и скажу: так и так, любовная лодка разбилась о быт. Давай останемся друзьями. Что в таких случаях говорят?
Приехали. Я камин затопил, она на кухне что-то хлопочет. Накрыла столик. Как положено у романтических пар, свечи вместо лампочек зажгла, шторы задернула, чтобы не мешали. Сидим молча, цедим вино. Вкусное, собака. Посмотрел на нее – аж «ля» в горле запало. Такая вся грустная, растерянная, красивая. Ну не могу я ей сейчас ничего такого говорить. Ладно, думаю, в следующий раз скажу.
Встал я, музычку какую-то включил. Не тяжелый рок, не Рахманинов, но и не блатняк. Кажется, запись оркестра Поля Мориа. А она вдруг вскочила, на грудь мне бросилась и давай плакать. И горько так. Я вроде бы ничего и сказать не успел, а она почувствовала.
Стою и ощущаю себя полным пнем. Кое-как успокоил. Она слезу утерла и говорит: «Поехали лучше домой». Ну, домой так домой. Завел машину, вырулил на трассу. Оттуда на мост. Тот самый, который на пятитысячной купюре. Едем. Солнце уже садится. Река вся огненная. Подъехали к посту ГАИ.
Вдруг она и говорит:
– Хочу заехать в дом Инфиделя. Ты не против?
Честно сказать, сильно не хотелось. Там вплотную не подъедешь. Машину бросать. Да и сами развалины меня никак не прельщали. Только отказывать ей не захотел. Почему-то стыдно было перед ней очень. Заранее стыдно.
– Ладно, – говорю, – давай заедем.
Подъехали. Домина огромный, из двух частей состоит. Одна – вполне себе дом, этажей пять. Форма странная. Но в Хабаровске много странных домов, особенно тех, которые до советской власти. Люди строили не по плану, а как душа поет. Вот и этот был странный, хоть и изрядно разваленный. А вторая часть дома – какие-то резервуары непонятные. Вглубь, под землю уходят.
Зашли. Поднялись на верхний этаж. Там обычно неформалы сидят, но в тот день никого не было. (Кстати, именно оттуда мост на купюру и снимали. С этой точки часто ходят Амур фотать.) Стою, на реку нашу любуюсь.
Вдруг Людка бросает:
– А ты знаешь, почему этот дом называют башней архитектора?
– Не знаю, – буркнул я.
– Говорят, что один архитектор хотел построить прекрасный дворец. А большевики, увидев, что не могут его использовать по назначению…
– А что они хотели?
– Неважно. Это легенда. Ты слушай.
– Хорошо.
– Так вот. Большевики разозлились и решили архитектора не просто расстрелять, а замуровали его где-то здесь в стену. Поэтому дом не могут ни закончить, ни разрушить. Это душа архитектора им не дает. Потому здесь люди пропадают. Просто входят в башню архитектора – и не выходят.
– Веселая история, – улыбнулся я.
– Грустная. Пойдем, я тебе покажу, где стена архитектора. Там, где он замурован.
– А надо? Всё-таки уже темнеет. Может, в следующий раз?
– Андрей, ты не понимаешь. Никаких следующих разов не бывает. Есть только сейчас.
Она схватила меня за руку и потянула куда-то в сторону резервуаров. Поплутав по руинкам, ловко обходя экскременты разных эпох, наверняка имеющие историческую ценность, мы оказались в небольшой комнатушке над провалом, уходившим куда-то в темноту.
– Пошли быстрее, – крикнула Люда, перебежала по хлипкому деревянному мостку и скрылась в дверном провале.
Делать было нечего. Я вступил на мостик. Видимо, он не был рассчитан на мой вес, а может быть я просто особо везучий. Только доска скрипнула и переломилась. Я полетел вниз, в темноту. Обо что-то изрядно ударился. В голове вспыхнуло. За вспышкой наступили кромешная тьма и боль. Я отключился.

Глава 2. На илимском волоке

Время пока непонятное 
Болело плюс-минус всё. В голове стучали молотки. И так, знаете, навязчиво и больно стучали. Перед глазами колыхался туман. Где я? В больнице? Поскольку болит всё, то явно не на том свете.
Я попытался закричать, позвать кого-нибудь. Есть же у них какие-то обезболивающие, пусть вколют скорее – терпения нет!
Вышел какой-то невнятный хрип. Постепенно марево от глаз отступило, но яснее не стало. Я лежал на чём-то мягком, но непонятном. Явно не на постели. Запах от всего этого мягкого шел какой-то прелый и неприятный. Причем это мягкое отчетливо покачивалось, двигалось.
Перед глазами поплыло чье-то лицо, только на Люду оно было не похоже. Сначала показался какой-то не вполне понятный старик восточной наружности, в странной одежде наизнанку, в сапогах, натянутых явно и демонстративно наоборот. Он что-то говорил, но слов было не разобрать. Да и само изображение старика как-то не выстраивалось, то и дело шло рябью, в расфокусе.
Когда я с трудом сосредоточил взгляд, всплыла еще одна непонятная, но уже молодая физиономия какого-то мужика в наряде реконструктора. Темновато, но видно, что скулы широкие, видимо, где-то в предках татары побывали. Нос прямой. Борода такая, как сейчас модно: типа я сегодня вместо щетки. Шапка какая-то нелепая вроде матерчатого колпака, обшитого понизу мехом. Я с трудом приподнялся, оперся на локти. В глазах опять поплыло.
– Онушко, живой! Ох, брат, думали, уже насмерть тебя хозяин помял!
Какой еще Онушко? Онушка. А, сообразил я, уменьшительное от Онуфрий. Почему-то вспомнилось студенческое: «Отец Онуфрий, обходя окрестности Онежского озера, обнаружил обнаженную Ольгу». При чём здесь Онуфрий? Тем более что не помню, что там дальше с ним и Ольгой было. Бред какой-то.
– Мужик, ты кто? – выдавил я из себя.
– Какой я тебе мужик, Онуфрий? – обиделась физиономия. – Я поверстанный казак, как и ты. Макар я.
Яснее не стало. Почему это я Онуфрий? Какой-то Макар, который поверстанный казак, как и я. Ох, блин. Похоже не на нормальную больничку, а на психованный дом. Гады, где я?

* * *

Эх, судьба моя злодейка… Как ни крути, а невезучий я, да и парни со мной. Жили мы в стольном городе Тобольске. Здесь и государев наместник, и главная таможня, чтоб людишки государеву казну из Сибири не растаскивали, подати платили. Кто из Руси в Сибирь едет или обратно на Русь возвращается – все через Тобольск едут. И потому здесь столица Сибири.
Есть здесь и служки разные, и дьяки с подьячими. Есть стрельцы и солдаты. Но главная сила – казаки. Вот я казак. И родитель мой казаком служил. Только преставился он. Ну, я уже своим домом жил. Службу служил. Караваны торговые и государевы сопровождал. А как вольное время выдастся, ездили с дружками моими охотиться или на какой еще промысел.
Вот как-то шли мы с ними лесной дорогой. Конными шли. А тут какие-то людишки непонятные, тоже конные, одеты в добрые брони. «Посторонись, голытьба!» – кричат. Один так прямо кнутом на меня замахнулся. На меня! На казака! Друг мой, Алешка, кнут тот поймал, да как дернет! Тот, который в брони, наземь и рухнул. Его дружки на нас набросились, только ведь и мы не лыком шиты! Один Онушка чего стоит. Огромный, что твой медведь. А Алеша не гляди, что ростом не вышел – ловок, как рысь лесная.
Побили мы их. Кого насмерть, а кого так, попужали. Бежали они, аж пятки сверкали. В добычу достались нам пара броней добрых да серебряных алтын несколько горстей. Едем довольные: и казака имя доброе отстояли, и хабар хороший забрали.
Не успели мы до дома доехать, как стрельцы нас в оборот взяли: дескать, мы на государева гонца напали. Посадили нас в холодную избу. Приходил от воеводы важный дьяк, долго кричал и грозился. А мы только молчим, ведь всё наврал тот посланник. А вера ему, а не нам. Вечером зашел наш сотник, сын боярский Никодим Нилыч. Знаю, говорит, ребятки, что вины вашей тут нет, только шум большой идет. Собирайтесь-ка вы в город Енисейск. Бумаги я на вас выправил. Поживите там. Голому собраться – только подпоясаться.
Долго ли, нет ли, а прибыли мы в город Енисейск. Тоже большой город, торговля там великая. Но и там задержаться не вышло. Что тут сделаешь? Чужие мы, защиты ни в ком не имеем. Отправили нас с другими казаками в Илимский острог на волоке.
В тот поход шли тяжело. Енисей-река на пороги богата, на стремнины. То смотри, чтобы в воду со струга не свалиться, то тащи на себе лодку по земле мимо порога. Хорошо, что с казаками еще местных людишек отправили – инородцев, что государю присягнули.
Почти два месяца шли. Три раза пришлось каких-то татей из пищали пугануть, а раз настоящая сеча вышла. Но, слава богу, добрались мы до суши. Решили от Тунгуски идти посуху. Там дороги-то было до Илима всего ничего. И опять не ладно.
Доро гой усмотрел мой дружок в зарослях хозяина, пошел к нему. Тот во весь рост встал – и на него. Онушка оружье свое поднял – думали, сейчас он его и приложит, будет медвежатина на ужин. А ружье-то возьми и не выстрели! Сломалось. Тот видит, что от хозяина уже не убежать, а наши на помощь не успевают, схватил нож и сам кинулся. Прирезал медведя.
Только уж очень его хозяин помял. Как подбежали, уже чуть дышал, потом и вовсе в беспамятство впал. Прасковья, жена нашего десятника, его каким-то маслом смазала, наговор какой-то проговорила. Только лучше не стало: лежит Онуфрий, глаза открыты, а сам ничего не видит. Мечется. Потом и вовсе как бревно какое упал. Я всё время рядом на телеге ехал. Думал, может пить попросит или что. Только он лежал, и всё.
Потом вроде в чувство пришел, только оно так показалось. Слова стал кричать чужие, срамные, будто бес в него вселился. Я как мог его успокаивал. Говорю: это дружок твой, Макар! А он ничего не слышит, что-то пустое шепчет. «Где мы?» – спрашивает. Всё, думаю, отходит. Теряю я верного дружка…

* * *

Я приподнялся на телеге и попытался хоть как-то понять, что происходит. В глазах всё плыло.
– Мы где? – выдавил я, пытаясь сфокусировать взгляд на этом Макаре.
– Как где? – не понял тот. – На волоке. Скоро до Илимского острога доберемся.
Объяснил яснее некуда, ага. Где мы? В корзине воздушного шара, как в анекдоте. И как я попал из Хабаровска на Илим? Да еще на какой-то волок… Так, стоп! Волок. Это такое пространство между двумя реками, которое нужно проходить по суше. Это я помню. А вот почему я Онуфрий, если я Андрей, понять труднее.
– Нас из Енисейска переводят в Илим-острог, – опять заговорила физиономия. – Ты с хозяином, медведем, схватился. Пока дорезал его, он тебя и помял. Думали, уже преставился без покаяния.
Вот это песня! Что-то я с каждым словом всё меньше понимаю. Итак, я казак, причем поверстанный. То есть лицо официальное, получающее жалованье, хлебное довольствие и оружие из воеводской казны. Еду я из Енисейска, местного «столичного» центра, в Илимский острог. От оторопи у меня даже голова болеть перестала. Так, надо всё обдумать. Стоит взять тайм-аут. Как там физиономия представилась? Макар? Пусть так. Поиграем в реконструктора.
– Не сердись, Макарша, – уже намеренно прохрипел я, – не помню ничего. Шум один в ушах стоит.
Это я немного загнул. Боль к тому моменту стала отступать. Да и в голове прояснилось. Правда, понятнее не стало. Я лежал в телеге, на куче шкур, мягких и вонючих. Виднелся деревянный борт. Точно, вон чья-то спина торчит. Похоже, что женская. Здоровенная тетка что-то непонятное бубнила себе под нос. Слышен стук лошадиных копыт. Только не так, как по асфальту, а как по земле. Колеса скрипят. Видимо, смазывали их давненько.
Итак, я лежу в телеге, а телега едет по какому-то волоку. При этом я казак, которого подрал медведь. А зовут меня, чтобы всем было весело, Онуфрием. Бред? Мимо проплывали какие-то огромные сосны, загораживая обзор. Временами телегу встряхивало на очередной яме. Мои ребра при этом явно получали подтверждение, что под нами не немецкий автобан. Не, мне срочно нужен тайм-аут. Тем более что меня же медведь задрал.
Ага. Мой собеседник, похоже, поверил в мою амнезию, будто даже обрадовался чему-то. Помог мне улечься удобнее, дал попить какую-то гадость.
– Не сержусь я, Онуша. Мы ж с тобой дружки. Ты побудь тут пока. Скоро ночевка, а там и до острога доберемся. Ты лежи. Я пойду подсоблю нашим.
Макар соскочил с телеги, а я откинулся на шкуры и закрыл глаза. Подумать не вышло: попросту заснул.
Во сне очутился не на телеге, не в нормальном Хабаровске, а на непонятной поляне в еще более непонятной тайге. Посреди поляны высилось какое-то невероятное дерево. То есть видел я только ствол, который уходил вверх и терялся в небесах. Оттуда, сверху, пробивались неуверенные солнечные лучи.
Внезапно услышал какой-то звук. Опять передо мной стоял старик. Только теперь я осознал, что старик огромный, выше меня головы на две. Внешне он был типичный тунгус или эвенк: круглое лицо, раскосые глаза. Всё это обрамляли седые волосы без какого-то подобия прически. Он стоял молча, но я услышал и понял.
– Ну, вот и встретились мы с тобой, лягушонок, – проговорил старик, рассматривая меня с ног до головы, словно диковинку.
– Сам ты такое слово! – обиделся я.
– А ты смелый, лягушонок. Это хорошо. Только обижайся или не обижайся, а в этом мире всё происходит так, как я велю.
– А ты-то сам кто? – опять проговорил я. Почему-то страха не было. Скорее, любопытство.
– Я? Хозяин. Где-то меня называют Дуннэте, в других местах зовут Шевеки. Только это просто людские слова. Имя у меня одно – Хозяин.
– И чему ты хозяин?
– Как чему? – удивился старик. – Я хозяин этой земли. Я призвал тебя. Теперь тебе идти по моей лыжне.
– Как-то не очень понятно.
– Когда придет время, ты поймешь.
Как и в первый раз, изображение вдруг пошло рябью, стало размываться, и я открыл глаза.
Проснулся с замечательным ощущением, что у меня ничего не болит. Но вместе с облегчением оттого, что боль исчезла, а муть от глаз отошла, внутрь всё сильнее стала стучаться паника. Я парень не очень пугливый (вообще, те, кто прожил девяностые годы в России, уже трудно пугаются). Но тут уже совсем особая статья. Где я? Кто я? Кто этот старик из сна? И сон ли это? Как я здесь оказался? И где это «здесь»?
«Теперь тебе идти по моей лыжне». Типа будешь делать то, что скажу. Отродясь не делал так, как кто-то требовал. И не буду. Терпеть ненавижу, когда мне кто-то что-то навязывает!
Постой, пока вроде бы никто ничего не навязывает. Так, успокоились и начинаем думать, а не пылить. Осмотрелся – вроде бы никто не бежит с дубьем кончать меня, одержимого дьяволом. А как иначе? Был человек, а стал не понять кто. Значит, стоит напрячь то, чем думают.
В чём мой риск? Не могу объяснить сам, что произошло. Как объяснишь, если не понимаешь? Но эту опасность можно обойти. Если что-то не так сделаю, сойдет за последствия черепно-мозговой травмы, потому лучше и не объяснять. Принимают меня за какого-то Онуфрия? Замечательно. Значит, я – Онуфрий. Осталось найти обнаженную Ольгу. Вот же не вовремя вспомнилось! Собственно, вспомнилась не какая-то абстрактная Ольга, а вполне конкретная Люда. Ладно, это пока отставим.
Было уже темно. Я поднялся, оперся на локоть и огляделся. Так, что мы имеем? Две телеги. На телегах возятся какие-то тетки в явно домотканой одежде – рубахи, сарафаны. Только не яркие, как в ансамблях при домах культуры, а какие-то совсем выцветшие или просто плохо окрашенные. Похоже, это не реконструкторы: всё уж слишком аутентичное. И потом, реконструкторы – актеры так себе, а этот Макар совершенно явно за меня волновался. Точнее, не за меня, конечно, а за своего дружка, в тушке которого я расположился. Так вот, если предположить, что это не горячечный бред, то я попал в прошлое. Или бред? Или нет?
Предположим – только предположим! – что я в прошлом. На Илимском волоке. Период тогда выходит – где-то вторая половина XVII века. Ну, плюс-минус три метра по карте. Скажи кому-нибудь – отправят в домик хи-хи. А если правда? И как я здесь очутился? Не понимаю. И не хочу понимать. Я домой хочу!
Опять вспомнил Люду. Стало совсем грустно. Чего голову морочил?.. Ну женился бы… Как там говорил наш препод по международным отношениям: взялся за руку – женись!.. Как же мне всё это не нравится…
Я зажмурился. Опять открыл глаза. Ничего не изменилось. Воздух, густо настоянный на запахе хвои, слегка смешанном с лошадиным потом и запахом плохо выделанных шкур, не содержал в себе ни грамма промышленных примесей, обнаруживаемых сегодня во вполне удаленных уголках. Шумы были тоже какие-то другие. Не знаю, не понял пока, какие, но другие. Такие сегодня бывают только в совсем глухой тайге или где-нибудь среди брошенных деревень по Лене.
А если я действительно в прошлом? Ага, сейчас скажу вон тем мужикам, что я из XXI века, предприниматель и даже соискатель ученой степени. Точно решат, что я одержимый. Инквизиции в богоспасаемом отечестве, к счастью, не обнаруживается, но жить в статусе убогого очень не хочется. Или просто прибьют из человеколюбия и будущих идеалов гуманизма, чтоб не мучился напрасно. Не хочу.
Я тут уже больше часа рефлексирую. А толку не просто чуть – честно скажем, никакого толку. В любом случае, стоит играть по тем правилам, которые имеют место быть. Действовать надо. Как там сказала моя недоброшенная любовь: никакого другого раза нет…
Телеги располагались на поляне, окруженной плотной стеной деревьев. В темноте не разглядишь: ели, сосны, кедры? Рядом горели два костра, яркими пятнами выделяясь на фоне подступающей темной массы тайги. У одного из них собрались человек десять мужиков. Тоже одеты не в Версаче. Как это называлось-то? Порты, кафтан и шапка. Не, шапка, колпак у того, что справа, и у – как его? – Макара. А у этого, который над котелком колдует?
Кажется, лесовица. Не иначе, охотник. Вон сзади нашито, чтобы за ворот мошка не забивалась да хвоя не падала. Сидят, балагурят о чём-то. Временами в сторону моей телеги поглядывают. А запах от их котелка… У меня аж в желудке заурчало.
У другого костра собралось едва не в два раза больше народу. Но народ другой. Местный. А кто именно – шут их знает. Сибирских-то народов было море. Кто-то с русскими воевал, а кто-то союзничал. Эти, видимо, союзники или подданные, тут не поймешь. Молча сидят кружком. На огонь смотрят. У них тоже на костре что-то готовится.
Так, а я? Попробовал в темноте осмотреть себя. Почему-то я ожидал, что моя внешность, да и одежда, остались прежними. Все же очень не хочется расставаться с иллюзией, что сейчас я зажмурюсь – и всё станет как прежде. На худой конец появится медсестра с успокоительным в шприце.
Похоже, что как прежде не станет: тело явно чужое, непривычное. Всё в царапинах, измазанных какой-то противной маслянистой мазью. Лицо поцарапано. Ребра вроде бы целы.
Я поднял руку. Ничего себе! Ручища была огромной. Мозолистая ладонь, явно привыкшая к топору, главному сибирскому инструменту, да и к оружию. Мои настоящие руки, которые из прошлой жизни, тоже на руки британского денди не были похожи, но здесь другое. Такой ручищей можно гвозди гнуть, подковы.
Одет как все. Ну, как те, что у костра: порты, сапоги. В Сибири с лаптями делать нечего. Сверху рубаха подпоясана кушаком, и какая-то роба, суконная вроде. Как это называлось? Не помню. Пусть будет кафтан. Оценивающе оглядел себя. Я и прежде был совсем не маленький – полных сто семьдесят восемь сантиметров, а теперь сантиметров на десять, наверное, выше. Дядя Степа. Хотя, может, мне оно со страху так кажется.
Как же я попал сюда? Вот старик удружил, гад! С другой стороны, раз попал, значит, есть шанс вернуться. Если есть вход, то где-то есть и выход. Пока нужно врасти, а там посмотрим. В отличие от письменного языка, разговорный меняется медленнее. Думаю, если немножко осторожности проявить, можно и за местного сойти – такого, слегка на голову ушибленного, местного. Главное, словечек новомодных не вставлять. Попробую.
Если лежать, точно назад не выберешься. Ладно, пойдем знакомиться со старыми друзьями. Я спрыгнул с телеги и направился к костру.
– О, Онуфрий пожаловал. Оклемался? Экий ты ладный стал после медведя. От девок отбоя не будет, – проговорил один из сидящих. Остальные засмеялись. Но без злобы.
По тому, что его одежда – как ее? кафтан? – была более других обшита мехом, и сама ткань выглядела богаче, я понял, что он был здесь главным. Да и по возрасту он постарше. Как и все, с плохо постриженной бородой, в таком же колпаке. Ну, главный так главный, мне и со смотрящими от бандитов доводилось общаться.
Люди вокруг костра тоже зашумели. Подвинулись. Я уселся.
– Ну что, Онуша, целехонек? Вспомнил, как с медведем воевал? – спросил старший. – А то Макарка говорит, что позабыл ты всё, как хозяин тебя драть начал.
– Есть такое дело, – медленно, с чувством соврал я. – Хочу вспомнить, а мочи нет. Темнота одна.
– Ишь ты, – хмыкнул тот. – Не соврал Макар. Диво такое. Взрослый казак как младенец несмышленый. Меня-то помнишь?
– Не помню, не серчай. Ничего не помню. – Я решил, что так будет лучше, чем объяснять то, что сам никак не понимаю.
– Ну, брат. Десятник я, Николай Фомич. Старший здесь. – Он хлопнул по ножнам.
Точно, вспомнил я, сабля в Сибири не оружие. Это как золотая цепь у правильных пацанов – показатель статуса.
– Идем мы в Илим-острог. Вот уже почитай осьмую седмицу идем. Скоро и до места доберемся.
– Понял я, дядька, – кивнул я. Почему-то мне показалось, что обращение «дядька» здесь будет уместным. Похоже, угадал. Или, по крайней мере, не сильно спалился.
– А и ладно. Как топор держать да из пищали стрелять, не забыл?
– Помню. – Я подумал: а ведь и правда помню! – Людей не помню.
– Вспомнишь, – промолвил один из соседей. – Я Тимофей. Это Игнат, Трофим, Матвей, Пахом и Кузя. Мы енисейские. А вы с Макаром и Алехой аж от Тобольска идете. Вспомнил?
Я покачал головой.
– Крепко, видать, тебя хозяин помял, – опять заговорил старшой. – Слыхал я, что и хуже бывает. В Томском остроге, когда киргизы напали, одного так приложило, что потом совсем убогий стал. Только пузыри пускал да лыбился. Так убогим и помер. Тебе, считай, повезло. Ладно, будет лясы точить. Медведь твой уже и сварился, и запекся. Давайте трапезничать и спать. Завтра надо до Илима дойти.
Ага. И «мой» медведь в дело пошел.
Народ стал доставать из-за голенищ сапог ложки и ножи. Интересно, а у меня как? Осторожно полез за голенище. Тут они, мои хорошие. С голоду уже не помру. Хлебанул варево. Пресновато. Картошки бы туда. Травы какие-то незнакомые… Но есть можно. Тем более что желудок уже намекал, что неплохо бы его наполнить. Ели все из общего котла. Зато запеченной медвежатины десятник выдал каждому по изрядному куску. Запеченное мясо – это вещь. Хлеба не хватает. Ну и ладно.
А время хорошее. Наверное, начало мая. Комаров с мошкой еще нет, а снега уже нет. Поел, и жизнь стала стремительно налаживаться. Сейчас бы какую-нибудь историю местную послушать.
Вопреки моим ожиданиям, баек травить не стали. Быстро опустошили котел, скинув его мытье на баб, а сами стали расползаться на ночевку. Впрочем, не все. Двоих десятник оставил сторожить. Видимо, союзникам доверяли не особенно.
Мне казалось, что я едва успел заснуть, как меня принялись тормошить. С трудом продрав глаза, я уставился на парня, кажется Тимофея, которого старшой оставил сторожем. Было еще совсем темно.
– Давай посторожи. Потом под утро Макара разбудишь. Так десятник сказал.
– Окей, – кивнул я. И захлопнул рот, поскольку осознал, что ляпнул, не подумав.
– Что?
– Встаю, говорю.
– Ну, давай. А я спать пойду, – засмеялся он.
Надо так надо. Как говорится, назвался груздем – продолжай лечение. Я огляделся. В телеге нашел топор и ручную пищаль – ружье времен царя Гороха. А где у нас порох водится? Ага. Вот мешочек. И пули рядом, уже вылитые. Здесь тебе не обойма, каждый льет пули себе. Архаика, блин. Хорошо еще, что я эту архаику более или менее представляю.
Я уселся у костра рядом с напарником, Трофимом кажется. Трофим был невысоким парнем с простым, немного курносым лицом и сивыми волосами, выдававшими в нём уроженца Русского Севера (в XVII веке поморы и были основными новоселами в Сибири). Рядом с ним лежали лук, колчан со стрелами и такой же, как у меня, топор на изрядном топорище.
– Вечер добрый, – привычно поприветствовал я его.
– Чего уж доброго? Спать охота, – проворчал он. Потом оторвался от костра и посмотрел на меня.
– А ты чего ружье-то взял? Сломалось оно у тебя, не стреляет. Потому и полез ты с ножом на медведя, что оружье твое стрелять не хочет. Вот доберемся до места – может, там кузнец добрый найдется. Тогда и починит.
Да, весело. Я посмотрел на ружье. Ничего особого. Заряжается с дула. До казнозарядных ружей еще пилить и пилить. Хотя… Интересно. Замок был не фитильный, каким пользовались стрельцы того времени, а самый настоящий колесцовый. Это штука капризная. Сейчас посмотрю.
Я оглянулся. У телег спали мои попутчики. Чуть дальше примостились союзники, которых местные звали мирными татарами. Трофим уставился в костер, думая о чём-то своем. Вроде бы тихо. Посмотрел замок. Да он просто грязный. Тут вот какое дело: твердый кремень, который высекал искру, постепенно стирал и сам механизм, быстро ломал его. Потому пользоваться старались мягким. Но он, зараза, сам ломался, забивал колесико, и оно переставало вращаться.
Я быстро разобрал механизм, благо пальцы у меня теперь были такие, что хоть подковы гни. Продул. Прочистил, как смог. Вставил новый кремень. Собрал. Проверил: искра была нормальной. Хорошо бы проверить выстрелом. Только пороха жалко (в Сибири он дефицит, насколько я помню). Да шут с ним. Проверю хоть, помню ли, как заряжать. А если порох отсыреет, скажу, что послышалось, будто кто-то идет.
Засыпал порох, закатил свинцовую горошину, пыжом заткнул, насыпал порох на полку.
– Ты чего делаешь-то? – вдруг спросил Трофим, оглянувшись от костра.
– Да вот, оружье свое починял.
– А ты умеешь?
– Да тут поломка была простая.
– Ну ты кузнец! Не умел вроде бы раньше.
– Шут его знает. Само как-то вышло. Как нашептывал кто-то.
– Должно, с правильной стороны ты ударился. Иль, может, ты колдуном стал, брат?
Трофим засмеялся. Вдруг резко оборвал смех. Схватил лук, вскочил и принялся оглядываться.
– Ты что? – спросил я
– Хрустнуло что-то, – почти шепотом проговорил он.
– Может, зверь какой?
– Нет. Непохоже. Будто человек оступился.
Я тоже принялся смотреть от костра. Но только зря таращил глаза. Все же горожанин XXI века очень многого просто не умеет видеть. А может быть, Трофиму просто показалось?
Не показалось. Рядом взвизгнуло, и в Трофима впилась стрела. На еще миг назад пустую поляну вывалила толпа каких-то дикарей с деревянными палками, типа пиками, луками. Было их много. При этом шума от них почти не было. Блин, перережут сонными!
Я схватил пищаль и сразу разрядил ее в быстро бежавшего к моим соратникам мужика, в стеганом халате с броневыми накладками и с какой-то железякой. Здесь полагалось бы долго плакать и бить себя в грудь на тему гуманизма и всеобщего братства. Типа так я терзался, стрелять или нет, что просто кушать не мог. Только ничего этого не было. Оттерзался я еще в прошлой жизни. Они враги, потому или ты сдохнешь, или они. Мне почему-то больше нравится вариант, когда я остаюсь жив.
Мужика и того, кто бежал за ним, смело . Расстояние было меньше двух десятков шагов, даже из такой орясины не промажешь. Громыхнуло тоже изрядно.
Мои товарищи повскакивали, принялись искать оружие. Но враги были уже совсем рядом.
Я схватил топор и кинулся на них. Зачем? Это я потом подумаю. Вся тонкая оболочка цивилизованного человека куда-то делась. Остался зверь, который боролся за свою жизнь. В тот момент в голове не было ни одной мысли, только злоба и азарт. Резко рубанул по ближайшему врагу. Тот сложился. Следующий попытался достать меня своей пикой. Я быстро уклонился и аккуратно, на автомате, вставил ему хук слева. Прошло чисто. Не помер, но из игры выведен.
Опаньки, меня кто-то решил рубануть саблей или еще чем-то неприятным. Это совсем неправильно. С топором я не спец биться, но прикрылся топорищем. Не уверен, что это хрестоматийный вариант, но, к счастью, получилось. Ногой пнул противника в голень. Тем временем подоспели казаки и союзники, дело пошло веселее. Очень скоро на поляне врагов не осталось.
Остановился, чувствуя приближение отката. Сзади меня кто-то тронул за плечо. Я резко обернулся. За спиной стоял десятник.
– Ну, Онуфрий, доброе дело. Без тебя нас бы всех и порезали.
Не зная, как отвечать, я неопределенно пожал плечами: дескать, рад стараться на благо и во имя.
– Одно не пойму: у тебя же ружье сломано было!
– Так я его починил.
– Сам?
– Сам.
– Ишь ты, умелец! То-то Трофим, как его Пелагея перевязывала, всё шептал: «Кузнец, кузнец». Так это он про тебя! Знаешь ремесло?
– Не очень. Немного знаю.
– Что ж раньше-то не сказал? И дружки твои не говорили.
– Так оно как-то само получилось, дядька. Не знаю я, откуда. Раньше и не было.
Я решил не выпячивать свои умения. Иди знай, смогу ли я работать без своих инструментов, станков.
– И то ладно. Спасибо тебе за всех. А что кузнечное ремесло вдруг вспомнил – дело доброе. Как до Илимского острога доберемся, всё оружие неисправное посмотри. Может, что и починишь.
Рассветал новый день, начиналась новая жизнь. Похоже, что старая сошла на нет. Ну, мы еще и в этой повоюем. Хорошо бы узнать, откуда я, кто я. Хотя время терпит. Гордый собой, я отправился к своим товарищам, которые уже поднимали союзников, чтобы ехать дальше. Над высокими деревьями вставало солнце. Солнце моего нового пути. Каким он выйдет? Для чего он? Пока не скажу. Но он будет обязательно.

Глава 3. Илимский острог

До Илимского острога больше приключений не было. Сам острог, хотя и видел я его реконструкцию в сети, впечатления не произвел. Он протянулся вдоль небольшой реки Илима шагов на сто – сто двадцать. Сейчас там водохранилище, а в те давние годы был торг. На том торге мирные туземцы с мехами, медом, мясом, рыбой сходились с русскими купцами и приказчиками с товарами из Руси: главным образом оружием, скобяными изделиями, инструментами. Везли на торг хлебушек и соль, которые русские промысловые люди охотно меняли за пушнину.
Когда-то знаменитый енисейский атаман Иван Галкин по пути к Лене поставил здесь острожек. Постепенно вокруг него торг и сложился. И местные торговали, и из Енисейска, а позже и из Якутска, ставшего столицей воеводства, приезжали торговать. Прибывали даже монголы и бухарцы. Правда, нечасто.
А где торг, там и люди селятся. В остроге живут приказчик с ближниками, поверстанные казаки и целовальники, чтобы подать собирать за въезд и выезд, за торговлю, за постой, за всё на свете. Там же склады, где хранится ясак от местных народов, которые русскому царю шерть дали – присягнули на верность. Ясак тот по Лене отправляли в Якутск или в Енисейск. Откуда он уже шел в Москву, в Сибирский приказ.
Сам же острог был не особенно сильным. Башни мощные. Две проезжие, с воротами. Одна – в сторону Енисея, другая – в сторону Лены. Стоят раскаты, а на них пара пушек. А вот стены слабоваты: не из клетей, не двойные, забитые землей, чтобы ни стрела, ни ядро не пробило, а палисадом из стволов деревьев, прибитых к врытым в землю столбам. Стволы, конечно, крепкие, но настоящую осаду не выдержат. Галкин-то ставил острог не для обороны, а чтобы зиму перезимовать да летом немирные народы на Лене покорять. С Галкиным шел и Ерофей Хабаров со своими людьми. Они хоть и не поверстанные были, а вооружены не хуже. Всё-таки богатый был дядька.
Всё это я знал еще по диплому и диссеру. Не то чтобы особенно глубоко, но что-то помнил. Вот теперь и сравнивал прочитанное и увиденное, пока наш небольшой караван втягивался в острог через проезжую башню.
Внутри острога казаки остались распрягать лошадей, разбирать телеги. Я вместе со всеми разбирал мешки, какие-то кули. Трофима с его простреленным плечом от всех хозяйственных дел освободили. Ему еще хорошо если месяц до здоровья. Пока же он остался лежать в телеге под присмотром жены десятника, суровой бабы, способной не только коня остановить на скаку, но и врачевать. На местном, конечно, уровне.
Сам же десятник отправился к приказчику (так называли начальство пониже воеводы – того, кто приказывает). Вернулся он нескоро и изрядно навеселе. Хитро подмигнул казакам.
– Слушай меня, братцы! – гаркнул он. – Вон в той избе нам дадут житное и оружное жалованье. Приказчик, Демьян Тимофеевич, жалует. Пока здесь поживем, в свободных избах. А строиться будем в слободе. Понятно сказано?
Казаки загудели в том смысле, что понятно. Я тоже погудел в унисон. Не в моем положении выпендриваться: помню далеко не всё. Точнее, не помню-то я ничего. Скорее, не всё еще здесь понимаю.
Десятник с Кузьмой, который, как оказалось, был его племянником, получили пять изрядных мешков с зерном и мешочки с порохом, кремень для замков, свинец для пуль. Как мне помнилось, полагались еще деньги. Но денег нам не дали. То ли неправильно я помнил, то ли приказчик решил, что ему деньги нужнее. Но все промолчали. Я тоже не стал бочку катить: тут стоит присмотреться, обжиться, понять, что к чему.
За пару месяцев обжились. Дома себе построили, благо леса завались. Вместе валили деревья, очищали их от веток и сучьев. Особое искусство – потом делать венцы. Честно скажем, у меня получалось не особенно. Хуже только у Трофима: он второй рукой еще не очень владел. Макар, с которым мы вроде бы выросли вместе, порой изумленно поглядывал на мой очередной косяк, но ничего не говорил. Я тоже не стал объясняться. Потом вместе складывали срубы, делали крышу.
Кстати, сдружились. Парни оказались классные. Вроде бы и «под погонами», а вроде бы и вольница разбойничья. Где-то посередине. Меня это сильно удивляло: взять то, что плохо лежит или некому защитить – святое дело, но не государеву казну. Тут всё серьезно. За нее и бой принять можно, и жизнью рискнуть. Собственно, работа наша и состояла в том, чтобы ездить по стоянкам местных людей, ясак собирать, а потом весь его в Якутск возить.
Особое искусство – складывать печи. Сделать избу по-черному – штука несложная: в центре выкладывают очаг, на крыше делают пазухи, чтобы дым хоть как-то вытягивало. Топи и живи в свое удовольствие. Многие, между прочим, так и жили, но наш десятник, дядька Николай, нашел печника. Договорился, что платить будем не деньгами, а отработаем. Отработали. Всё лучше, чем деньгой, которой почти не было.
Да, забыл сказать. Узнал, что я не просто Онуфрий, а Онуфрий Степанов сын. Поскольку же прозвище Кузнец прилипло ко мне намертво, то, скорее всего, вселился я в сподвижника Ерофея Хабарова (помню, был такой персонаж в истории Приамурья). Не совсем по моему профилю, но рядом. Узнал я и то, что год сейчас 7155-й от сотворения мира. То есть 1647-й в привычном мне исчислении.
Прикольно. Получается, что я свою жизнь знаю почти до самой смерти. И жизни той остается совсем немного, если я ничего не путаю. Плохо только то, что, как и положено историку-самоучке, знаю я ее в самых общих чертах. Правда, в общих чертах жить жизнь не выходит: конкретная она штука. Здесь надо не только земли открывать-завоевывать, а есть, пить и где-то жить.
Потому пока я не строил планов на будущее, а просто обживал свое настоящее. На то, чтобы подумать, как эту жизнь лучше выстроить, просто не оставалось времени. Может, я и есть тот джокер Приамурья? Посмотрим. Пока же обжиться нужно. А там… вдруг и всплывет возможность обратно вернуться. Или хоть что-то понять. В любом варианте погибать я не собираюсь.
Хоть плотник я был не очень, но с помощью всего общества сколотил и себе пятистенок. Вполне себе комфортное жилье по нынешним годам. Даже с печью. Печь и делит дом на кухонную зону и спальную. Чем-то напоминает студию. В богатых домах делали светелки, горницы, пристройки в башенках. Для такого жилья я пока рожей не вышел (впрочем, как и большая часть моих друзей). Спал на лежанке на печи или на лавке, когда лень было на лежанку лезть. Накрывался медвежьей шкурой. Точнее, просто заворачивался в нее. Так она сразу была и матрасом с простыней, и одеялом.
Сначала сам стряпал. А потом, как деньги завелись, купил себе тетку из местных народов, но крещеную (язычников тогда закабалять запрещали). Не для плотских утех, хоть оно по мужским делам и подмывало. Но русских девок или красивых тунгусок и буряток было немного. Потому от греха подальше решил пока, как Челентано, дрова рубить. Кстати, неплохо помогает. Эта моя работница была не особенно красива и совсем не молода. Лет за сорок точно. Плотских мыслей особо не возбуждала. И это тоже было неплохо. Точнее, так я себя уговаривал.
Вот стряпать и стирать она мне стала. Правда, сначала я долго внушал ей необходимость мыть руки, да и самой держать себя в чистоте. У нее, как и у многих местных, про то были свои соображения. Не то что совсем не было привычки мыться, но к человеческим запахам относились намного спокойнее. Мне же оно было тяжко. Решил, что, поскольку я главный, пусть меняет привычки она, а не я.
К слову, с деньгами вышла и совсем смешная картина. Поначалу было грустно: как оказалось, кроме оружия да горстки «московок» (мелких медных монет), денег у меня не было совсем. Еще были небольшой узел со жратвой да мешок с одеждой. Как сказал Макар, остальное мы в Енисейске продали, чтоб прокормиться. Что покупать, как в этом мире жить на имеющиеся деньги, я не представлял совсем. Картошки нет, помидорчики отсутствуют.
Моим Вергилием стал Алешка, который оказался вполне хозяйственным парнем. Я увязался с ним на торг, просто скупая то же, что он. На свои монеты купил я сала, лука, брюквы мешок, бобов. С тем и жил. Выручали охота с рыбалкой. Рыба была такая, что современные рыбаки удавились бы от зависти. Но все равно выходило никак не ресторан с мишленовскими звездами.
Вот как-то в погожий денек, когда нас не погнали ни службу служить, ни в Якутск ехать, шлялся я по торгу. Торг был изрядный. Сам острог со слободой имел меньше пятисот человек жителей, а на торжище собиралось порой и вдвое больше.
Так вот, бродил я по торгу. Денег у меня не было. Потому бродил я безо всякого толку, на товары глазел. Порой и диковинки встречались. В тот раз я и наткнулся на часы-луковицу. Красота. Хоть и не из золота, но глазурью покрыты. Правда, стрелки не идут. Стояло это чудо механической мысли в лавке русского приказчика какого-то богатого купца. Почему богатого? А возле лавки стояли два дуба в человеческом обличии – охранники. Простому торговцу такое не по карману. В лавке торговали дорогим восточным товаром: шелком, парчой, всякими украшениями. Чтобы получше рассмотреть диковинку, решил прицениться.
– Почем часы продаешь? – спросил я мужика, мелкого, однако в дорогом зипуне с меховой оторочкой.
– По три рубли, – буркнул он. – И то потому, что поломаты они. Были бы целыми, им бы цена была не меньше пяти рублев.
Я, пытаясь понять поломку, крутил часы и так, и эдак. Блин, тут пока не разберешь, не поймешь.
– А если я починю, – говорю заморышу, – сколько заплатишь?
– А умеешь? – хитро так смотрит на меня.
– А то. Мне их разобрать нужно. Тогда и починю.
– Ишь ты, мастер какой выискался. Возьмешь, а потом ищи тебя.
– Так у тебя их поломанными и вовсе никто не купит.
Мужик задумался. Потом отчаянно махнул рукой:
– Эх, ладно. Только чинить здесь будешь. Починишь – дам пятиалтынный серебром.
Это были очень даже деньги. Мне за год службы полагалось два рубля, то есть около шестидесяти алтынов. А тут сразу пять. Считай, оплата за месяц службы. Я согласился.
Механизм оказался довольно простой. Всех дел было – соскочившую шестеренку на место поставить. Но без инструментов, с одним ножом, да и с торговцем, сурово приглядывавшим, как бы я чего не спер, провозился больше двух часов. Собрал, закрыл, завел ключом. Тут и музычка какая-то простенькая заиграла. Ну, это она для меня простенькая, а местный люд повалил, как на второе пришествие. Кто-то и часы купил. Да и еще много чего накупили. Купец мне на радостях аж два пятиалтынных отсыпал.
После того случая сарафанное радио и заработало. Стали люди ко мне со всякими механическими и металлическими делами ходить. Кто бронь, кто оружие починить. Нашим-то я ружья прочистил, кремень поменял, где было нужно, механизм почистил. Они тоже про меня кому-то рассказали. Словом, пошел слух, что есть в остроге умелый кузнец.
В принципе, была в остроге и своя кузня. Но туда больше ходили лошадь подковать, серп или топор поправить. Ко мне же чаще по механическим делам, особенно с огнестрелом. Соорудил я себе небольшую пристройку к пятистенку, сделал там мастерскую. Стал даже для детишек игрушки делать, пилы мастерил, что считалось филигранной работой, а для взрослых – самострелы. Разбирали, как пирожки. По тому времени самострел на охоте даже удобнее, чем ружье. И тише намного.
Подати казаки не платили. Постепенно стал я человеком состоятельным. К дому еще один пятистенок пристроил. Не то чтобы сильно нужно было, но, как говорится, положение обязывает. Дом изгородью обнес, баньку сбил. Обжился, одним словом.
Если бы не служба, так жил бы и жил. Поклонником интернета я так и не стал, кино любил, но без фанатизма. А тут у меня вся жизнь – исторический фильм-киноэпопея. Единственное, читать я любил. А книжек не было от слова совсем. Но я как-то привык без книг обходиться. Тут вместо книг рассказы были, байки местные.
Не так часто, но собирались и с теми, с кем пришлось идти от Енисейска, а то и от Тобольска. Сидели в большом доме десятника. Дом был необычным. Три клети составлены вместе, большие сени. При доме огородик уже разведен, хозяйство. Одна комната была особо большая. Там были окна изрядные. Такие комнаты называли светлицами. Топить их сложно, но их наличие – показатель достатка.
В светлице за столом собирался весь десяток. Пили сбитень – такое варево из мёда – вместо чая. С чаем пока была напряженка. Не сбитень тоже пили. Главное, разговоры разговаривали. Там я, кстати, узнал, что из Тобольска мы ушли не по своей воле, а по жалобе московского гонца. Алеша как-то об этом рассказал. Хотя больше он рассказывал, как хороши девки в Тобольске. Впрочем, и здесь он тоже не терялся. Енисейские больше рассказывали про походы: воевали там много и с охотой.
Однако чаще рассказывал хозяин дома. Он был постарше, опытнее. Уважали его. И рассказы у него были – настоящая устная неторопливая история. Потрясающие рассказы, невероятно драматичные, но без надрыва, а даже с какой-то смешинкой.
Где его только не носило. Ходил он по Оби-реке к «златокипящей Мангазее» (это город такой на Севере, легенда и быль Сибири). По его рассказам выходило, что там меха можно было и вовсе за копейки покупать или самому ценного зверька набить на такую деньгу, что на всю жизнь хватит. Поставили тот город еще новгородцы, а знаменитый атаман Максим Перфильев, строитель Братского острога, на месте фактории вольного Новгорода крепость поставил со своими казаками.
Воевал десятник с телеутами на Алтае, когда кочевники вломили казакам под началом дворянина Федора Пущина по первое число. Тот попал в засаду, оставив там едва не половину отряда. Где-то это имя я слышал. Друг у Пушкина был Пущин. Это да. Но еще что-то было… Вспомнил! В Якутске есть такой. Неужели тот самый? Да, носит людей по Сибири-матушке…
Особенно часто рассказывал десятник Николай Фомич про знаменитейшего енисейского атамана Ивана Галкина. По нему выходило, что все земли за Енисеем и Байкалом его отряды завоевывали. Острогов и зимовий тот основал кучу, якутов под государеву руку привел. Братов (так здесь бурятов называли) уговорил почти без оружия, что случалось нечасто.
И сам Илимский острог тоже он построил. Для меня самым странным было то, что о нём упоминалось в книгах только вскользь, в сносках. О Ермаке, который и сам погиб, и людей своих погубил, народная легенда сложилась, тома и тома книг написаны. Про Пояркова, который само имя свое позором покрыл, песни поют, пароходы его именем называют. Даже о Хабарове любой грамотный человек хотя бы слышал. А о Перфильеве и Галкине – совсем немного. Вот и говори потом, что история всех рассудит. Дрянь она продажная.
К слову, от десятника я впервые здесь услышал о богатом ленском человеке Ярко Святицком – Хабарове. Ярко – это здешнее произношение гордого имени Ерофей. А Святицким его звали по родной деревне, так в Сибири часто прозывали. Его отряд шел на Лену вместе с Галкиным. По словам десятника, был он сильный и хитрый мужик, который любое дело по-своему обернет. Он с братом Никифором всю теневую торговлю по Енисею и Лене держал.
Никифор вез в Сибирь товары из Руси, такие, которые в здешних местах были нужны. Здесь Хабаров менял их на меха. Их мимо таможни везли в Архангельск. Так делали многие купчинушки, хотя карали за такие дела жестко. Но Хабаровы здесь были наибольшие, особенно Ерофей. Даже в Москве его знали; кто-то поддерживал, а кто-то и побаивался. Вот такая картинка. Чем тебе не литература?
Потихоньку в доме становилось уютно. Вечерами мастерил я себе что-то, делал всякие бытовые приспособы, со служанкой своей болтал. Она тоже сидмя не сидела. Вот и становилось лучше жить.
А вечером у нагретой печи отчего не поболтать? Работница моя по-русски вполне прилично говорила. Точнее, только она и говорила. Рассказывала мне про свой народ. Там всё как обычно – богатыри, мистические звери, мудрые шаманы и шаманки, провидящие будущее. Словом, стандартный набор.
Интересно было про три мира. Верхний мир, конечно, был главный, только роль его была в жизни людей не особенно велика. Духи верхнего мира сражались друг с другом, воровали солнце. Тут, понятное дело, появлялся герой, который оное солнце спасал. Нижние духи тоже были не особенно привычными. Они совсем не обязательно были злыми. Чаще наоборот, были покровителями семьи, рода. Самыми же главными были духи среднего мира, где люди и жили. Духи здесь тоже были разными. Были злыми и опасными, способными выпить кровь или наслать болезнь.
Но были и духи – покровители охоты. Эти жили целыми племенами, называли их Кали. Жил, по ее словам, дух в каждом предмете, в каждом дереве, кусте, звере. Был дух очага. Ему она обязательно бросала подношение, затапливая печь.
Но самыми важными были хозяева тайги. Они могли быть и людьми, и зверями. Чаще медведями, но могли оленями или тиграми. Хозяин предупреждал об опасности, мог отвести беду, направить на путь. Но если гневался, то не было духа страшнее. Чаще всего выглядит он как старик. Только одет в рубаху, вывернутую наизнанку. Тут я аж встрепенулся: не иначе, мне сам Хозяин явился! Да и ладно.
Много было духов в тех местах. Рассказывала она про них здорово. Про медведей, которые на самом деле люди, только умершие, или могучие духи, помогающие хорошим людям и мешающие плохим. Рассказывала про страшных духов, что нагоняют сон, за которым смерть приходит. Про богатырей, которые с теми духами, прикидывающимися то змеей, то волком облезлым, сражаются. Про то, как шаманы с духами разговаривают. Если бы наши гиды так умели рассказывать про Хабаровск, отбоя бы от туристов не было.
Как-то спросил ее в шутку:
– Ты, наверное, сама шаманка?
– Я был совсем слабый шаманка, – чуть коверкая слова, отвечала она.
– А с духами говорить можешь?
– Можешь, только они теперь плохо со мной говорят, – печально отвечала служанка, показывая на крест. Типа с христианами духи не говорят. Хотя, как я понял, христианский бог для нее – дух верхнего мира. Их почитают, но стараются не связываться. – Только Дуннэ со мной говорит.
– Кто такая Дуннэ?
– Это Хозяйка. Она всё знает. Она дает ребенка, оленям приплод дает, волкам. Женщину защищает.
– А про мою судьбу можешь у нее спросить? – тут я уже почти серьезно говорил. Шут его знает, как-то же надо понять: почему я здесь?
Не сразу, но она согласилась спросить духов обо мне. Оно, конечно, не вполне христиански, да и не по фэншуй. Но уж очень меня подмывало.
В крещении дали моей гадалке имя Елена. Леной и я ее звал. Так вот. Одевалась она в обычную русскую одежду. Только что кожа желтее да лицо круглое. А так баба и баба. Немолодая, крепкая, за словом в карман не полезет.
Сказала она мне на лавке лечь, а сама в свою коморку ушла. Долго ее не было. Потом заходит – я аж обалдел – в каких-то своих тунгусских одеждах. Пестрые лохмотья, иначе и не определишь. Все в каких-то завязочках, на голове венец странный, в руке плошка с каким-то варевом. Мне подает и говорит: «Пить надо, иначе духи не придут». Не хотелось травиться, но что делать, сам же попросил. Выпил. Горько, но терпеть можно.
Лег опять на лавку, жду, что дальше будет. Поначалу ничего и не было. Ленка маленький такой бубен достала и давай по нему настукивать, возле меня кружиться, что-то нашептывать. Потом от нее какие-то змейки световые пошли. Не знаю, как описать это. Может, не змейки, а вихри из света. Комната поплыла, стала размываться.
Я вдруг увидел себя совсем юным, с мамой и папой. Мы идем по улице Карла Маркса – так тогда называлась центральная улица Хабаровска (сейчас она частью осталась Карлой, а частью стала улицей Муравьева-Амурского). Идем мы в детский парк. Солнце светит, радостно всё. И так на душе тепло, что просто невозможно.
Потом опять стали змейки наползать. Вот я уже в мастерской, вытачиваю какую-то деталь для очередного арбалета. И так всё реально. Металл чувствую, тепло от нагревателя. Словно жизнь заново проживаю. Много таких картинок появлялось. Первая любовь была, Люда была с ее эльфийскими песенками, башня Инфиделя. И все они змейками смывались.
А потом уже здешние пошли. Всё больше бои. И врагов с каждым разом всё больше. Накатывают и накатывают. Вдруг всё исчезло. Осталось лицо какого-то немолодого узкоглазого мужика. Смотрит он на меня пристально, ждет чего-то. Потом и вовсе мгла накатила, ничего не осталось. Я от огорчения чуть не заплакал.
Чувствую, Ленка меня теребит. Говорит: «Вставай, Кузнец. Духи больше говорить не будут».
Открыл я глаза. Лежу на той же лавке. Ленка уже в нормальной одежде сидит.
– И что, – спрашиваю, – тебе духи сказали?
– Духи много сказали, – говорит она. И смотрит на меня сердито так и встревоженно.
– Ну, говори!
– Сказали, ты – не из нашего мира. Ты не хотел сюда, но попал.
Я обалдел. Крутые у моей Ленки духи.
– И как мне теперь быть? Как выбраться?
– Ты сюда не просто попал, Кузнец. Тебя земля призвала по Великой реке. Дух земли призвал. Дун-нэте – муж Хозяйки. Как пройдешь по его лыжне, так освободишься и домой вернешься. Я про это не скажу. Ты тоже говорить не надо. Думать надо, делать. Не кровь делать. Надо мир делать.
– Да почему я-то? Что, покруче никого не нашлось? – аж взвыл я с досады.
– Дух решил, что так будет правильно. Дух мудрый. Он живет столько, сколько мир живет. Много видел.
– Ну, есть же всякие герои, сама говорила, богатыри. Я-то что?
– Дух выбрал. Он знает. Если не сможешь, беда будет. Не будет на этой земле счастья. Другой человек будет эту землю спасти. Если сможет. Дух другой человек выберет.
Вот такая у нас телеграммка. Не какой-то архитектор двинутый, а целый дух меня выбрал по каким-то своим резонам. Поиграть со мной решил. Точнее, не со мной, а мной, как фигуркой. Не люблю я такие варианты. Типа делай то, что умные дяди посоветовали. Как-то привык я своим умом жить. Так и будет. А то, что я хоть в общих чертах знаю будущее, так это просто мой рояль в кустах будет, хотя пока я и не придумал, как его технично использовать.
В тот день, да и на следующий, я думал. С Ленкой о ее гадании больше не говорили. Она вела себя, как и прежде. Только вдруг, когда она думала, что не замечу, я чувствовал на себе ее настороженный взгляд. Что-то она своей шаманской головой поняла, что мне еще предстоит понять. В любом случае, путь мой – в тунгусскую и маньчжурскую землю, в Приамурье. А там посмотрим. Пока же нужно просто жить. Службу тащить опять же.
От службы никуда не денешься. На всю Илимскую волость была по спискам только сотня служивых. Приходилось мотаться по десяткам острожков, зимовий, стоянок, собирать ясак. То есть выражение такое – собирать ясак. На самом деле здесь куча нюансов. Казаки все эти нюансы знали. Я же поначалу только успевал за ними следить, чтобы уж совсем не оплошать.
Итак, где-то ясак собирали. Это были маленькие, слабые роды и племена. Они сами приносили меха на установленное место. В этом случае мы должны были проехать по территории их более сильных соседей и немножко победокурить. Типа зверей попугать и охотников, если таковые покажутся. Тем самым мы демонстрировали, что слабые находятся под нашей защитой.
Если данники были не очень слабыми, часто приходилось ясак брать с боем, как тогда говорили «погромно брать». При всем том, что казаки были сильными воинами, умели бить из засады, быстро строить засеки и палисады, стрелять залпами и многое другое, стрелы аборигенов тоже были не из пластмассы с присосками. А на засады местные были такими мастерами – только держись. Каждый из десятка уже успел схлопотать по стреле. К счастью, не смертельно. Но неприятно, это точно.
Тем более что с медициной в это время всё обстояло печально. Лечили травницы, колдуньи. Порой вылечивали, а порой и нет – как масть ляжет. Мне довелось два раза пользоваться их услугами. Один раз стрелой пробило руку. Хорошо, что кость не задело, только мякоть зацепило. Но рана, как водится, воспалилась, потом долго заживала. Второй раз камень в голову попал, когда отбивались от нас «союзники» всем, что под руку попало. Тут просто отлежался немного, да отвара мерзкого попить пришлось.
Был и третий вариант. Если племя было совсем сильным и воинственным, то сбор ясака становился, по сути, торговлей. У десятника с собой был мешок с бусами, дешевой материей, не особенно качественными ножами, еще какой-то ерундой. Вот это и меняли на меха. Однако нет-нет да и нападали местные на русские караваны. Непростая служба.
Вот в Якутск ездить было интереснее. Посуху почти не нужно переползать, судно перетаскивать. В основном шли на коче – корабле с парусным вооружением и веслами. Вместить коч мог до полусотни народа, но обычно шло меньше. Собирался десяток казаков, загружались продовольствие и ясак, и начиналось плавание.
В отличие от Енисея с его порогами, которые приходилось обходить посуху, перетаскивая на себе судно, Лена текла неторопливо. Потому и плавание длилось максимум две недели, а не два месяца, как до Енисейска. Одно было плохо: как выпадало безделье – так всплывала та, другая, жизнь. Вспоминал свою мастерскую, свою уютную квартирку, девчонок своих вспоминал. Про Людку думал. От таких мыслей рождалась сильнейшая тоска, мысли мне путала, настроение снижала в ноль. Но я старался не сдаваться.
Якутск мне понравился. Во всяком случае, он был намного интереснее, чем Якутск в мое время. Хотя пойми сейчас, какое из времен мое. Такая аутентичная деревянная крепость. Стены мощные, настоящие, из двух рядов огромных бревен сложены, землей наполнены. Любое ядро увязнет. Стрела не пробьет, не подожжет огромные мореные деревяшки. Шесть проезжих башен, раскаты с пушками.
Несколько тысяч человек народа живет за стенами и в детинце. По сибирским меркам того времени – мегаполис. Кроме казаков есть и стрельцы, всякие подьячие. Торг немаленький. Главная улица замощена деревянными плашками. Есть лавки, кабаки. При кабаках комнаты и срамные девки. Цивилизация, однако. Был даже злой воевода Головин, что народ почем зря обижал. Собственно, мне до злого воеводы дел особых не было. Дом воеводы видел только издали: такой вполне себе дворец, терем боярский.
Десятник в приказную избу сдавал ясак, получал грамоту, и мы благополучно возвращались обратно. Тут всплыл мой второй талант. Оказалось, что кроме меня читать не умел в десятке никто, даже сам десятник.
Дело было так. Приехали мы в очередной раз сдавать меха. Обычно десятник кого-то из енисейских с собой брал, а тут взял меня и Макара. Почему – шут его знает. Пошли мы в воеводскую приказную избу (это типа мэрии или даже местного правительства): дом в два этажа со светелками, высоким крыльцом; круче был только воеводский двор. Оба стояли в детинце – местной цитадели.
Ну, там подьячий такой сидит, ясак под запись принимает. Так, говорит, принесли два на десять сороков соболей. Десятник эти сорока  перед ним и его служками выкладывает и пером что-то в своей грамоте пишет. Обычно после сдачи десятник ставил свой крестик, что всё верно, а подьячий объявлял, сколько недоимок осталось. С той грамотой и шли в обратный путь.
Я уже давно стал замечать, что как-то у меня бухгалтерия в голове не сходилась. Опыт-то коммерсантский был. Вот я и встал аккуратно дьяку за спину, в грамоту заглянул. И от увиденного чуть челюстью об пол не стукнул. Дяденька произносил «два на десять», то есть двенадцать. А писал «десять» (цифры писали в то время буквицей, не сразу разберешь; хорошо, что я таможенные книги штудировал много лет). Словом, обманывал, гад, как мог. И так всюду: по соболям, по лисицам, по медвежьим шкурам.
Я аккуратненько эту грамотку-то у него и выдернул. Слава богу, ни ростом, ни силой меня господь не обидел.
Теперь уже у дьяка челюсть отвисла:
– Ты, что, казак, совсем стыд потерял?! Что творишь татьбу?!
Даже наши удивились:
– Ты что, Кузнец, делаешь?
– Погодите, братцы, почитайте, что государев человек в грамоте пишет!
– Так ты грамотей? – взвизгнул подьячий. И своим моргает, чтобы меха в казну тащили.
– Погодь! – кричу. – Не давай им, дядька, меха уносить.
Наши служек турнули. Позвал десятник грамотного человека из местных. Стали заново считать, что уже сдано, с записью в грамоте сверяться. Тут подьячий и спекся. Дело понятное: потом продаст честно стыренное на сторону. И было бы ему счастье, если бы меня не принесло.
Позвали дьяка, тот – ката, местного палача-дознавателя. Шум, крик. Наши подбежали оружные.
Казаки здешние со стрельцами подтянулись. Я им спокойно так всё и выложил.
Что было подьячему, не знаю. Надеюсь, что хоть плетей он отведал. Хотя, может, и откупился. Такие пройдохи всегда в шоколаде. Нам же новую грамоту справили, без недоимок. После этого чинуши возненавидели меня сильнее, чем врага рода человеческого. Только мне с ними детей не крестить, переживу. Зато для своих я взлетел на небывалую высоту.
Со мной стали советоваться по житейским делам, я писал челобитные и письма родне. Даже пару раз третейским судьей быть довелось. Молва о Кузнеце шла по всем близлежащим острожкам. Словом, на следующий год по представлению илимских казаков поверстали меня десятником. Другой бы радовался, но мне с того радости особой не было.
В тот вечер я хорошо посидел. Не успел в себя прийти, как явился ко мне посланец от приказчика, к нему позвал. Я едва успел на себя ведро воды вылить, чтобы хоть что-то соображать. Оделся и побежал.

* * *

Приказчик Илимской земли сидел в горнице, подальше от ближников и домочадцев. Самое место, чтобы спокойно подумать, решить дело к миру, а не к войне. Человек он был немолодой, к полувеку подбиралось. Уже и голова, и борода в серебряных нитях. Начинал в давние годы службу под Тобольском, потом в Томске служил уже десятником. На киргизов в походы ходил, на телеутов. Был лихой рубака. Но это всё прошлое. Теперь под ним целая сотня казаков, острог большой, земля немалая.
Да и сам он ныне белая кость, сын боярский. В хозяйстве и поля хлебные, и волок на Лену, и солеварни, и государева таможня, и людишки ясачные. И везде нужен хозяйский глаз. И глаз тот не такой, как на Руси, где правят кнутом и силой. Здесь так нельзя. Власть не у того, кто саблей размахивает или в богатой шубе ходит, а у того, кто больше правильных людей одаривает, своих людей. Тот власть, кто сумеет со всеми договориться.
Оно, конечно, без силы и власть не власть, только на одной силе долго не просидишь. Вон воевода Головин аж четыре сотни стрельцов с собой привез. Бунты подавлял, людей казнил. А слетел с места. Хорошо еще, что целым в Москву убрался, а то ведь могли и прирезать тихонько.
Но сегодня приказчик думал не про воеводу, а про простого казака. Ну, не совсем простого, а десятника. По сибирским понятиям – уже начальник над людьми, и немалый. Ничего плохого за парнем не знается. Странный немного, но в Сибири много людишек разных, есть и странные.
Только слишком быстро стал он вверх идти. И кузнецом оказался, и грамотеем. От службы не бегает. Если нужно, и в бой вступает. Людям помогает. Года не прошло, а он уже десятник. И всё правильно. Да не всё: для приказчика и его людей он как был, так и остался чужаком. А слишком резвые чужаки – это опасно. Это тебе не Русь, где сел за стол – уже начальник. Здесь за свое место нужно держаться. Покажешь слабину – считай, что и нет тебя.
Можно, конечно, того казака и к ногтю прижать, силушки и власти хватит. Только шум будет, негоже. Нужно его тихо как-то отправить туда, где вреда от него меньше. Думал приказчик уже почти час, да мысли блуждали. Вспомнил про ясак. Новый воевода не драл три шкуры, как Головин, но тоже не миловал. Нужно казачков к туземцам послать. Посмотреть, что в ясачной избе скопилось. Хорошо бы в Якутск караван днями отправить. До Усть-Кута, а там на стругах.
Эх, опять мысль скользнула и убежала. Точно! Усть-Кут. Там на солеварне воевода Пушкин приказчика к себе отозвал. Место хлебное и, что важно, от Илима далекое. Пусть молодец себя там покажет.
Решив, воевода позвал ближних людей и велел вызвать молодого десятника.

* * *

Важный приказной человек, что-то типа градоначальника, сидел в горнице за столом со своими ближниками. Меня пригласили за стол. Все опрокинули по стопке хлебного вина – самогона. Потом начался неспешный разговор.
Уже пожив месяца полтора в новом или старом – как посмотреть – мире, я понял одну простую, но очень важную вещь: власть в сибирских городах была не назначенная, а захваченная. По крайней мере, на востоке Сибири. Новый воевода или приказчик прибывал вместе со своей ватагой или отрядом. Прежний отряд уходил на новое место. Если такого не случалось, была война. Победитель и становился приказчиком, а его ватага и ближники были ему опорой.
Если же прибывал назначенный человек без своей силы, то и правил, и жил он недолго: Сибирь – страна большая, можно оступиться, съесть чего не того или лютому зверю попасться. Но, как правило, назначали сильных или просто закрепляли то, что уже сложилось. Остальные ватажки, помельче, были вынуждены приспосабливаться к главной, входить в нее на ее правилах. Авторитетные казаки не из своей ватаги были совсем не нужны приказчику, да и воеводе. Вот и я, неожиданно для себя оказавшись в авторитете, мог вполне попасть под раздачу. И, честно сказать, сильно этого не хотел.
Но Демьян Тимофеевич – пятидесятник, приказчик и сын боярский – оказался человеком не только властным, но и умным. Всё-таки люди ко мне относились хорошо. И буча в остроге ему была совсем не нужна. А нужен был выход: как сплавить меня из Илима, вроде бы и честь выказав.
Вот он и порешил, что десятник ему в Илимском остроге не нужен. Зато нужен ему свой человек (тоже приказчик) в Усть-Кутских солеварнях. О том мне и было сказано. Солеварение было делом важным. Соли в Сибири не хватало, везли ее издалека. А тут своя. Ею снабжали и Якутск, и Енисейск, и десятки других городков, слободок и острожков.
Солеварни были государевы (которыми я и должен управлять) и частные. Ими владел Ерофей Хабаров. На первых работали кабальные и закупы (неоплатные должники). У Хабарова всё больше работали покрученники, обычные наемные работники, хотя были там и кабальники.
Только обжился – опять в дорогу. Всё как в учебнике истории. «В 1648 году Онуфрий Степанов Кузнец был переведен из Илима приказчиком на Усть-Кутские солеварни». Или не совсем. Так мне не совсем нравится. Не очень хочется просто отыграть свою роль и слиться. Поглядеть будем, как говорится.
Провожали меня чуть не всей слободой. Отдельно попрощался с Ленкой. Дал ей вольную, дал денег на то, чтобы жить: всё же почти год под одной крышей мыкались. Да и о словах ее про возвращение всё время думал. Как бы мне мимо того духа проскочить и с ним не поцапаться.
Так она еще на прощанье говорит:
– Помни, дух говорит не просто. Если он говорит уйти – уходи и не спорь. Мне отец рассказывал, как его какой-то старик всё из зимовья гнал. Тот и ушел. Кое-как до стойбища дошел. А то зимовье всё медведь-шатун разбил, людей загрыз. Слушай духа.
Попрощался с дядькой-десятником. Обнялись. Хорошо попрощался с людьми илимскими. Вроде бы за год ни с кем пособачиться не успел, друзей завел. Со мной и моим новым десятком ехали трое казаков из тех, с кем год назад я прибыл в Илим: Макар, Трофим и Тимофей. С ними сошлись ближе, чем с другими, вот и договорился я с Николаем Фомичом, чтоб они со мной пошли. Алексей, с которым шли с самого Тобольска, женился, обжился, идти незнамо куда не захотел. Ну что ж, нет так нет.
Барахла у меня накопилось изрядно. Но взял я с собой только оружие и приспособы для всяких кузнечных и механических дел. Дом оставил Ленке. Может, она себе еще мужика приглядит. Ну и деньги взял, не без того. Аж тридцать рублей серебром оказалось. По тем временам для казака это были огромные деньги. Их было бы еще больше, только я рублей семнадцать на инструменты потратил и саблю купил. Не понтовую, а такую, рабочую. Не любят саблю в Сибири, и ладно, а мне она очень даже по руке.
Добро всё сгрузили на две телеги, сами одвуконь поехали. Путь был неблизкий, но и не слишком дальний. Еще и недели не прошло, как стали попадаться зимовья, что близь Усть-Кута расположились. Чем ближе к Лене, тем людей попадалось больше. А там и острог показался.

Глава 4. План

Всю дорогу до Усть-Кута я думал про не такое уж отдаленное будущее. Пытался выстроить хоть какую-то программу действий. Просто отсидеться в сторонке было бы самым душевным: засунул голову в песочек, посидел так лет десять, а там, глядишь, всё и образовалось. Я жив и, может быть, даже здоров. Не погибну в 1658 году, как оно предписано по прежней истории.
В этом варианте целых три недостатка. Первый – не даст мне этот старик, коли он здесь хозяин, так спокойно отсидеться. Вытоптал, гадина, лыжню такую, что и не свернешь. Второй минус – в этом варианте даже на слабой надежде вернуться домой стоит поставить крест. Жить мне здесь, стараясь забыть про Хабаровск, мастерскую, клиентов, Люду. А не хочется. И последнее. Не высижу я. От одной мысли про поход распирать начинает. Хочется идти и делать что-то.
Другой вариант – пойти в поход, но подготовиться получше, пользоваться тем, что я заранее знаю хотя бы в общих чертах. Не петлять по лыжне старика, а свою лыжню проложить, пусть и в том же направлении. Идея прикольная, но как ее реализовать, я еще не придумал. Поглядим, время пока есть. Вот на Хабарова и поглядим. Слышал я о нем изрядно, а теперь и вживую познакомлюсь. Насколько я помню, он в Усть-Куте сейчас и живет. Кстати, и острог уже виден.
Усть-Кутский острог был совсем небольшим, гораздо меньше Илимского. Тот по местным меркам был уже городом. Здесь же – пара-тройка жилых строений для служилых людей, десяток крестьянских изб и два склада, обнесенные палисадом с одной проезжей башней. Не было даже церкви.
Проживало в остроге и слободе полтора десятка крестьянских семей, меньше десятка домов занимали плотники-корабелы, строившие суда на плотбище у слияния рек Куты и Лены. Жил в остроге казачий дозор, что ездил по ясак, жили целовальники со своими людьми, приказчик над пашнями и солеварнями. Люди, что пахали и соль варили, поселились за околицей острога, в слободе или небольших поселениях вокруг. Всего в округе сотни две жильцов.
Только значил этот небольшой острожек совсем не мало. Во-первых, через него шел самый удобный путь с Ангары и Енисея на Лену. Во-вторых, стояло тут плотбище, где делали суда для перехода по рекам. Суда строили большие и малые, грузовые и военные, что, впрочем, не особенно отличалось. Главное же, хлеб в тех местах родился. С хлебом в Сибири было плохо: хлебные или житные отпуска везли издалека, часто с самой Руси. Здесь же хлебушек свой, и немало его. Конечно, больше рожь, чем пшеница, но всё же. То же и с солью. Здесь ее было в достатке.
Основал острог всё тот же Иван Галкин и другой знаменитый атаман, Петр Бекетов. Но если Галкин отличался какой-то невероятной удачливостью и лихостью, то Бекетов был, судя по рассказам, дядька мудрый, хоть и не такой удачливый. Впрочем, ни того, ни другого в Усть-Куте не было. Люди они были военные, не администраторы. Шли туда, где жили немирные народы, приводили их под высокую государеву руку. В острогах же и острожках (особенно, если там было что-то кроме «примиренных народов») начиналась мирная жизнь.
В месте, где стоял Усть-Кут, кроме «примиренных народов» было много чего. Лет за пять до того, как меня занесло в этот мир, распахали здесь первое поле покрученники промышленного человека Ерофея Хабарова. Ему же принадлежала первая солеварня, стоявшая близ острога, у соленого озера. Правда, потом солеварню у озера отжал у него воевода Головин, тот самый «злой воевода». Пришлось промышленнику новую солеварню ставить на соленом ручье. Но мужик, видно, был кремень: упал, поднялся, опять пошел в гору.
Соль добывали совсем диким способом: из озера черпали ведрами воду, выливали ее в деревянный ящик, оттуда вода стекала по желобу, когда поднимали заслонку. Той водой наполняли железный чан, выпаривали воду на огне. А соль потом ссыпали в мешки и отправляли в Якутск по реке Лене. Из воеводских кладовых соль шла по всем острогам. Часть уходила даже в Енисейск. Что-то оставалось в Илиме.
Смотрящим над этими солеварнями меня и назначили. На мое счастье, предшественник со своими людьми спокойно передал мне дела и отбыл в Илим, даже саблей трясти не пришлось. При солеварнях остались работные мужики и один грамотей, который вел учет полученной соли.
Соль была здесь штукой дорогой, редкой. Потому на солеварни могли налететь лихие люди, а таких здесь было – как бы сказать – почти все, у кого оказывалось хоть какое-то оружие. А не лихие сидели за Большим камнем, как в те годы называли Урал, или гибли по дороге. Добирался сюда народ, умелый в работе и в ратном деле, в нужной мере безбашенный. Казаки и должны были защищать солеварни, сопровождать грузы по реке и по волоку до Илима.
Вообще, насколько я знал по прошлым – через Усть-Кутский острог – поездкам в Якутск, власть здесь была интересная. Был приказчик над острогом. Но его власть была только в остроге, да и то скорее над его десятком, который, если что, должен был острог защищать и собирать ясак с ближних стойбищ инородцев. В книгах так и писали, что в остроге стоит десяток казаков (по учету больше и не было, а мы проходили по другим книгам). Он же следил за плотбищем.
Отдельная власть была у смотрящего (приказчика) над пашнями, отвечающего за поставку зерна в Якутск и Илим. У него тоже были свои люди, охраняющие хлебопашцев и караваны. Были здесь и целовальники, которые ведали сбором подати с проезжающих по волоку торговых и промышленных людей. У тех тоже была своя сила. При всем том жили вполне мирно и дружно. Друг друга не задирали, в чужие дела не лезли.
В первый же вечер по прибытии, едва успели мы разместиться в остроге, как прибежал молодой казак с сообщением, что десятника (меня) приказчик зовет. Ну, зовет, так пойдем. Надел я кафтан понаряднее, нацепил саблю: хорошо помню, что встречают по одежке. Покажем, что и мы не кухаркины дети. Собрался и пошел, благо идти было до соседнего дома.
Там уже собрались местные большие люди: сам приказчик, смотрящий над пашнями, старший над целовальниками, два казачьих десятника, еще какие-то люди. Словом, местный бомонд. Стол – как положено и на Руси, и в Сибири – был изобильный до неприличия. Правда, в отличие от обычной русской кухни преобладали рыбные и мясные блюда. Собственно, не жрать я пришел.
– Вечер добрый! – со всем вежеством поклонился я.
– И тебе добрый вечер, десятник. Пожалуй к столу, – кивнул хозяин. Тоже всё в пределах вежливости.
Сотрапезники с одобрением разглядывали совсем не маленького меня. Всё же хорошо иногда быть высоким.
В местных традициях я уже был почти дока. Потому, не теряя времени, расположился на лавке. Сел на место возле хозяина. Типа себя я тоже уважаю. Принял наполненную местным самогоном чарку. Выпил. Кстати, хорошо пошла. Взял щепоть кислой капусты, закусил. Крякнул. Народ загалдел. Вроде бы приобщился.
– А что, Онуфрий Степанович, – проговорил хозяин, – Кузнецом тебя кличут? Ремесло знаешь?
– Ну, не так чтобы в Тобольске кузню открывать, но немного разумею.
– Это хорошо, – проговорил он. – У нас с кузнецом плохо совсем. Нету кузнеца. Оружье поизносилось, поломалось. А чинить некому.
– Так я не по кузнечной части. Да и кузню еще ставить надо.
– Вестимо, что не по кузнечной. Но мы тут так живем, что каждый другому помощник. Али у вас иначе?
– Как иначе? Другу помочь – дело святое.
– Вот и я говорю про то.
– Ты не бойся, Онуфрий, – промолвил дядька лет сорока от роду с копной светлых волос, выдававших выходца из поморов. – Внакладе не будешь.
– Ты, Ярко, всё о прибылях печешься, – засмеялся другой сосед.
Ага. «Вот и Хабаров объявился, что ли?» – подумал я. И внимательнее глянул на светловолосого. Одет тот был побогаче остальных: кушак шелковый. Ростом не выделялся. Смотрел с хитринкой.
– Так без выгоды, Петро, только медведь живет. Да и тот ищет малинник погуще.
– Да я своим всегда помогу. Дайте только время мне с соляными делами разобраться и кузню наладить.
– Так никто и не торопит, – засмеялся приказчик. – Торопливые здесь не водятся. О делах потом поговорим. Пока пейте, ешьте, гости дорогие.
Сидели долго. После третьей-четвертой чарки началось братание. Беловолосый действительно оказался Хабаровым. Был он не только владельцем здешних пашен и солеварен, своеуженником (хозяином) промышленников, но и старшим целовальником. Самое время мне сойтись с ним поближе.
Но особого разговора у нас не вышло. Говорили все и каждый о своем. Как и принято, все жаловались. Хозяин дома жаловался на ненадежность тунгусов, которые в любой момент могут напасть на казаков, приехавших за ясаком. Жаловались люди, что баб не хватает: не едут бабы в такую глухомань. А казаки потом тунгусок насильничают, почему и тунгусы мстить начинают. Печалились, что кремнёвое ружье, конечно, лучше фитильного, да замки оружья ломаются. А чинить некому. Особо злил всех прежний якутский воевода из важных московских бояр. И три шкуры с голого драл, и с людьми себя вел не по-людски. Да и новый воевода тоже суров. Такие вот нормальные пьяные разговоры.
Народ был, видимо, настроен на долгое сидение, но мне не терпелось начать устраиваться на новом месте. Отговорившись усталостью, пошел к своим. Переночевали в остроге. А утром я с казаками поспешил к солеварням. Располагались они недалеко от стен. В моем подчинении были водосточный желоб, идущий от соленого озерца, два железных чана – поддона для выпаривания соли, несколько худых изб, где жили работники, одна изба побольше и поновее. Там, видимо, жил мой предшественник со своими бойцами.
Всё какое-то неказистое. Самым большим строением был склад, где перед отправкой хранились мешки с солью. Соль варили круглые сутки (ночью – при свете костров). Половина работников занималась производством, а другая отсыпалась или хозяйничала. Всё это подгнившее благолепие было обнесено частоколом из не особенно крупных стволов. Была и дозорная вышка. Честно говоря, с точки зрения обороны было не ахти. Ну, что есть то и есть. Частные солеварни располагались рядом на соленом ручье. Между ними было меньше километра или, как здесь говорили, полверсты.
Расположились мы в жилище прежнего хозяина. Дом состоял из сеней, огромного зала (видимо, для общих посиделок и сна бойцов), отдельной комнаты для приказчика, небольшой клетушки, где жила баба-стряпуха (она же портомоя; кабальная или чья-то женка – я не понял). Разложили свое барахло. Расселись за столом, снедь вытащили. Стали думать о дальнейшем бытие.
С одной стороны, конечно, глушь голимая. С другой – сам себе господин: до Илима дня три идти, до Якутска – больше десяти дней. Только всё тут переделать надо по-своему.
– А что, братцы, коли нам дом другой построить, получше? – проговорил я, поглядывая на своих.
– Да нужно ли, Онуша? И так можно жить.
– Можно и в берлоге. Да в каменных палатах лучше.
– Ты что, каменные палаты строить задумал? – ужаснулся Макар.
– Зачем каменные? Просто чтоб всем удобно было, не тесно.
– А кто строить-то будет?
– Мы и будем, да мужиков на это дело нарядим, других наймем. Мне ж кузню всё равно строить придется.
Про кузню я рассказал сразу, как пришел со званого вечера.
– А деньга откуда?
– Так десятник я или где? Я дам двадцать рублев. Вы – сколько сможете. Так и построимся, чтобы жить себе, как хочется.
– А что? – проговорил Тимоха. – Если всё сладим, так можно и невесту из Якутска или Енисейска какую привезти. С жинкой-то всяко лучше.
Похоже, что идея привоза будущих жен и стала определяющей. Народ согласился.
На следующий день собрал я тех, кто не был занят на солеварне.
– Здравствуйте, люди добрые! – начал я, как мне казалось, правильным образом. Хотя, шут его знает, как там у них принято. – Зовут меня Онуфрий сын Степанов, назначен сюда приказчиком.
– Здравствуй, батюшка! – за всех ответил немолодой мужик с темными кудрями и хищным взглядом. Он был похож одновременно на Будулая из фильма и на классическое изображение каторжника.
– Знаю, – продолжил я, – что люди вы здесь подневольные. Кто за долги, кто за лихие дела. Но и подневольным людям лишняя копейка не помешает. Так?
– Кто ж нам эту копейку даст? Не ты ли, батюшка? – опять за всех ответил цыган.
– Я и дам. Только не за красивые глаза, а за помощь.
– Чем же помочь тебе? – опять съехидничал цыган.
– Хочу я, чтобы и мои казаки, и работники жили в добрых домах, чтобы банька была, чтоб была изба, где народу харчеваться.
– А мы-то чем поможем?
– Вот что я задумал. Сначала сделаем колесо, чтобы само воду из озера черпало. Людей станет меньше нужно. Эти людишки и будут мне помогать строить. А за стройку я платить буду. По медной копейке.
– Что же выйдет? – проговорил седой мужик в худом, заплата на заплате, зипуне. – Одни копейку заработают, а другие пуп на соли будут надрывать. Негоже это, хозяин.
Вот, блин, моралист на мою голову. Ничего, переломаем.
– Вы сами и установите очередь, кто у чанов, а кто на стройке. Так всем по правде будет.
– А как кто исхитрится да проскочит без очереди?
– А для особо хитрых у меня полено имеется. И тем поленом я особо хитрых и особо мудрых буду от души потчевать. Это понятно?
Для убедительности я поднял бревно, что валялось рядом, да об коленку его переломил: слава богу, рост позволил и сила не подвела. Тело мне досталось замечательное.
Народ испуганно посмотрел на поломанное бревно, зашумел – в том плане, что согласен со всем. А я задумался: зачем я болтовню-то разводил? Вот же пережитки двадцать первого столетия… Ладно, опыт – сын ошибок трудных. Здесь производственные летучки проводят иначе. Учту.
Народ разошелся. Мы тоже потянулись в избу.
– А что за колесо ты решил соорудить? – спросил Макар.
– Да есть одна задумка. Только сначала всё осмотреть нужно. И кузню нужно побыстрее развернуть, чтобы в ней можно было ось отковать как для большой телеги.
– А для чего это?
– Ну, смотри: колесо большое, лошадка ходит по кругу, колесо вертит. Представляешь?
– Хитро.
– Да ничего тут хитрого, на мельницах так делают. А на колесе ведра закрепить. Ведро в озеро нырнуло, воду зачерпнуло, поднялось до короба, опрокинулось и вылило. И никому черпать не надо. Считай, человека три освободилось.
– Что-то мудрено. Вон даже Ерофей так не делает.
– Мало ли кто и что не делает. А мы сделаем.
– Ну, ты старшой, ты и решай.
– Лады.
– Чего?
– Решу, говорю. А пока пошли завод смотреть.
– Чего?
– Вот, блин, малина. На солеварню пошли!
Производство было то еще. Чаны дырявые. Правда, дыры были забиты солью, но вода просачивалась. Три мужика черпали ведрами воду из соляного озера в большой деревянный короб. Один следил, чтобы вода шла по желобу в чаны. После того, как чан заполнялся, следящий перекрывал одну заслонку и открывал вторую, к другому чану. Потом на какое-то время народ передыхал. Тем временем двое других работников разводили костры и выпаривали воду. В котлах оставалась соль. Ее ссыпали в мешки и относили на склад, где местный грамотей записывал, сколько соли поступило, сколько кому отгружено.
До обеда было еще время. Решил провести его с грамотеем. Выходило, что соли в день поступает полтора-два пуда. В месяц около пятидесяти пудов. Из них тридцать пудов уходило в Якутск, пять пудов забирал Илим. Остальное можно было продавать или использовать на местах.
У Хабарова производилось больше. Собственно, солеварня, которой я командовал, тоже некогда была поставлена Хабаровым. Но воевода ее просто отобрал, а самого промышленника почти год продержал в тюрьме. И не его одного: в тюрьму попали русские и якуты, поднявшие несколько лет назад бучу против воеводы. Попал туда даже его соправитель с его же письменным головой, чиновником для особых поручений. Чем эти провинились, я уже и не помню. Но, в конце концов, вести о воеводских делах дошли и до Москвы.
По государеву повелению в Якутск явился новый воевода, Василий Пушкин, со своим соправителем Кириллом Супоневым, а прежнего воеводу, Петра Головина, вызвали в столицу на разборки. Новый воевода, хоть и тоже был грозен, но страдальцев выпустил. Обещал за отобранные солеварню и пашни Хабарову пятьсот рублей выплатить. Но денег не нашлось.
Теперь Хабарову приходилось вытаскивать из руин свое хозяйство. Да уж, повезло мужику. Ничего. Мне с ним, если по истории судить, сдружиться стоит. Поживем и поглядим. Пока свое хозяйство надо подновить. А то, как я понимаю, с тех пор, как солеварню отняли у Хабарова, ее и не чинили, только работников на кабальных заменили.
Решил я после обеда начать мастерить колесо. Работа предстояла изрядная. Для начала нужны были прочные, более или менее одинаковые бревна и прочная плашка, чтобы из нее выточить шестерню. Нашел двух мужиков, о чём-то шептавшихся на завалившемся крыльце, отправил за бревнами. Принесли быстро, благо леса рядом хоть завались. Отобрал те, что получше будут. Обтесал топором, обрубил ровно.
Потом пришлось прерваться. Сгонял в избу за инструментами (хорошо, что прикупил всё, что нашел на торге). Теперь и шестерни деревянные можно сделать. Конечно, это совсем ненадолго, но потом заменю железными. Возился почти до вечера. С горем пополам какое-то подобие колеса сбил. Решил, что подгонять буду завтра.
Мои казаки еще долго сидели за столом. Я же едва успел пробраться в свою комнату и упасть на лавку, как сразу заснул. Зато когда встал утром, остальные уже позавтракали и разошлись кто куда. Честно говоря, после вчерашнего стахановского труда работать не хотелось. Но выбить из головы блажь об идеальном и уютном поселении не выходило. А для этого нужны рабочие руки. Собственно, для того и нужна механизация. Охота же, как известно, пуще неволи.
Взял я пару помощников и пошел возиться с колесом дальше. За день успели сладить большое колесо и малое, которое будет вращаться лошадью. Сделали шестеренки, чтобы передавать движение. Двух баб усадил шить ремень. Осталось сделать металлический стержень, чтобы крепить всю эту конструкцию. И чем я не прогрессор? Взял и продвинул идею из Древнего Египта. Но как говорится, всё новое – хорошо забытое старое.
Пока возились с деревом, мои ребята развернули кузню. Вместе сделали навес на случай дождя. Не без труда нашли железный хлам. А там и дело пошло. Не сразу: всё же если в механике опыт у меня был изрядный, то в кузнечном деле я едва бы до подмастерья дотянул. Но терпение и труд всё перетрут. Сделали, установили. Немного доработал короб, чтобы и колесо крутилось, и соляной раствор не разливался особо. И заработало. Поставили старую кобылу, благо труд был невеликий. Позже попробую на реке колесо поставить, чтобы совсем это дело от физической тяги избавить. Пока пошло.
По ходу пьесы поправил чаны, заварил дырки. В первый же день после усовершенствования получили пять пудов соли, то есть выполнили две дневных нормы. Поскольку в стахановцы я не рвался, то на следующий день снял всю смену и отправил рубить деревья для будущего строительства. С работниками на всякий пожарный отправил двух своих парней. Вроде бы не слышал, чтоб близ Усть-Кута озоровали, но береженого сами знаете кто бережет.
Сам же пока размечал будущую стройку. Бревнышки приволокли – любо-дорого смотреть. За остаток дня сложили сруб для баньки. На следующий день пришлось прерваться: всё же меня поставили за солеварнями смотреть, а не прогрессорствовать. Днем же я решил просто отдохнуть и подумать, свести воедино всё, что выпало мне за этот год.
Итак, каким-то образом я, Андрей Степанов, оказался в XVII веке. И не просто так, а в теле тоже Степанова, только Онуфрия – первопроходца и будущего атамана, приказчика даурской земли. Только вот незадача вышла: после многих лет сражений и удачного заселения Приамурья Онуфрий Степанов (то есть я) попадает в засаду и гибнет. Да и не столь уж многих: всей жизни мне осталось десять лет. По мне маловато будет.
Правда, выяснилось, что попал я не просто так, а был выдернут местным авторитетным духом по имени Хозяин. Что ему от меня надо, я понял не совсем. Но мне нужно вполне конкретное – выжить, победить в той схватке. Потому и принялся я прогрессорствовать. Мысль была сойтись поближе с Хабаровым: глядишь, что-то и получится у нас вместе сладить. Мужик-то он действительно уникальный. Настоящий лидер. Мне до него еще ползти и ползти со всеми моими знаниями.
Я вспомнил свою первую производственную летучку. Стыдно. В железках понимаю, в механике понимаю, а людей не понимаю. Идеально было бы идти вторым номером, просто быть рядом в тот момент, когда это может оказаться важным. Ну не первый я, что тут сделаешь? Ладно. Нужно дело делать.
План пока не выстраивался. Так, в общих чертах. Зато стройка продолжалась. Уже заканчивали избы для десятника и казаков. Свою избу я решил строить с размахом. Составили целых три клети. Был и зал, чтобы вечером собираться всем десятком. Была и спальня, самая настоящая, и не лавка у меня там стояла. Печь большая в комнате. Есть и малая печь в спаленке… Живи и радуйся. По вечерам у меня и собирались. Рассказывали байки, дела обсуждали.
Недели за две сложили избы и для работников. Потом взялись за изгородь. Я решил, что настоящих стен мне не нужно. Кто с пушками будет нас воевать? Нет таких. Даже если буряты или конные тунгусы нападут, это будут стрелы, от них и нужен тын. Тын и поставили. Из хороших – сантиметров сорок в диаметре – бревен. В них оборудовали бойницы и пристроили площадку для стрелков.
Как и обещал, раздал я строителям заработанное, хотя казаки на меня смотрели с удивлением. Особенно негодовал Трофим. Где-то в глубине у него сидело, что все крестьяне, мастеровые и прочий люд нужны, только чтобы казаков обеспечивать. Неявно, но было.
Когда вечером собрались в большой избе на ужин, Трофим не выдержал:
– Что ж ты, Кузнец, кабальным деньгу раздаешь? Коли лишняя, братьям раздай. Негоже это.
– Не серчай, Трофим, – спокойно отвечал я. – Деньга не лишняя. Только за деньгу кабальные из себя лезли, а так за ними бы смотреть пришлось. А у нас и своих дел много. Мы в Усть-Куте месяц всего, а уже караван в Илим да караван в Якутск свозили. Завтра грамотей посчитает, какая доля на каждого выйдет.
– Какая? – не удержался Тимоха.
– Точно не скажу, но думаю, что не меньше чем по пятнадцать алтын на брата выйти должно.
– То воевода жаловал?
– Ага. Новый воевода сам без денег сидит. Денежного жалованья уже, говорят, здесь с зимы не видали. Это мы соли больше выпарили, ее и продали. Это не государевы деньги, а наши. Своя казна, сами и дуваним.
– Себе-то сколько взял? – усмехнулся Макар.
– Себя не обидел. По обычаю десятнику двойная доля. Завтра и раздам.
– Это дело.
На том в тот вечер разговор не закончился. Казаки, поверив, что завтра получат серебро, стали проситься в Якутск или хотя бы на Илимский торг съездить. Я решил не отказывать, но отпустил не всех. Договорились, что поедет половина; остальные им закажут, что надо. А в следующем месяце поедут другие. На том и порешили.
На солеварне учет вел дядька в чине писца. Его я и прозвал грамотеем, хотя звали его Егором. Был он немолод, хил, но дело свое знал. Он ведал доходами и расходами. Всё заносилось в особую книгу (точнее, на листы, которые затем подшивали в книгу). Понятно, что подворовывал. Но я следил и закрывал на это глаза, если за рамки приличия он не выходил: всем жить надо.
Вот он и принес мне довольно увесистый мешок с серебром. Я пересчитал. Отложил свою долю. Вышло больше чем на рубль. Считай, за месяц треть годового денежного жалованья получил. Остальное раздал казакам.
На следующий день половина казаков с Макаром за старшего уезжала в Илим. Собирались с шутками и прибаутками, кучей пожеланий от остающихся. Кроме всего прочего, я тоже надавал им поручений для своей задумки.
Возникла у меня мысль переделать колесцовый замок в ударный – такой, который использовался в армиях следующего столетия. Для этого нужны были хороший металл на пружину и кремень определенной твердости. В прошлой жизни такие ружья я уже делал. Правда, там в моем распоряжении была сталь с нужными свойствами, станки. Но попробовать стоило: всё же у колесцового замка с его заводкой ключом и частыми поломками недостатков масса.
Сразу после возвращения «командированных», которые привезли сырье и инструменты, начал переделку. Совсем не сразу, но у меня вышел вполне приличный вариант ударного механизма. Дольше всего пришлось делать пружины, которые должны быть упругими и крепкими. Да и огниво получилось не вдруг. Но то, что вышло, было совсем недурно. Переделал замки не только у себя, но и у всех казаков из моего десятка. Теперь следи, чтобы порох на полке не намок и не слежался да меняй его. Остальное не хуже, чем современные образцы.
Работа на солеварнях шла полным ходом. Освободившийся народ я стал отправлять в лес на охоту, потому и питаться мои люди стали получше. Я же продолжал переделывать все мушкеты, до которых мог дотянуться. Теперь в моем маленьком форте с каждой стороны стояло по три ружья в стиле крепости Робинзона Крузо.
Впрочем, понадобились они мне лишь однажды. Какие-то аборигены, где-то под две сотни рыл, то ли набрели на Усть-Кут, то ли сознательно шли сюда, но на большой острог идти побоялись. Попытались вломиться ко мне. Тут в них все ружья и разрядили. Еще и сверху добавили. Число любителей пограбить сразу сократилось десятка на полтора. Тем временем из острога вышли десяток казаков и крестьяне с топорами (а кто-то и с ружьями), выдвинулись и мы. Аборигены сбежали. Даже ограбить избы слободы не успели.
Кто такие были наши гости, мы так и не узнали. Тунгусский мир был огромным и разнообразным, не только со своими духами и шаманами, но со своей политикой и историей. И ее нам не преподавали. Местные сибирские народы проходили у нас на факультете под рубрикой «этнография».
В основном тунгусы жили в северных районах, пасли олешков. С тех олешков и жили. Народов там было много, но все малые. В тайге жили охотники, этих было побольше, и для нас они были самыми ценными. Они больше других добывали собольи шкурки – основной объект вожделения далекой столицы. Были и рыбаки, что жили вдоль рек. А в степях жили конные тунгусы. Вот эти были воинственны не менее монголов, в схватке с ними они некогда свои степи и отстояли. Кто именно на нас напал? Гадай – не угадаешь.
Пока люди в десятый раз пересказывали друг другу события того дня, я всё думал про свой план, про будущий поход в Приамурье. Мысль была простая, как мычание: чтобы остаться живым, нужно быть сильным. Причем не только самому: один в поле не воин. Нужно иметь пусть небольшое, но слаженное и преданное войско. Ну не войско, так хоть отряд. Десяток казаков – это хорошо, только мало. То есть для здешних мест хватит, а вот для Приамурья – не факт. Точнее, факт, что не хватит.
Все просто: природа здесь небогатая, много людей прокормить трудно, вот и кочуют местные инородцы семьями человек по десять-пятнадцать. Большими группами собираются редко, потому и десяток – немалая сила. В Приамурье всё не так. Тамошние люди и многочисленны, и воинственны. Там для победы нужны сотни, да еще и с пушками. Причем не просто сотни, а верные сотни. Постепенно идея вырисовывалась.

Глава 5. Ярко

Идея была простейшая – потихоньку выкупа ть кабальных, привлекать гулящих, делая из них бойцов. Понятно, что не спецназ. Я и сам-то хитрым кунг-фу не обучен. Но люди здесь все резкие, к воинским занятиям (или, скорее, к разбойничьим) склонные. Вот и будут они совсем мои. Свой десяток, с которым прибыл в Илим (кроме тех казаков, кто семейные были), удалось приручить. Авось и дальше так пойдет.
Пока я размышлял, в воротах показался конный. Ага. Тот, белобрысый. В смысле Хабаров. Я поднялся с крыльца, на котором предавался планированию, и пошел навстречу.
– По добру ли, Ерофей Павлович? Дело какое?
– Добро, Онуфрий Степанович! И дело есть, и проведать хотел.
Я кивнул парню у ворот, чтобы принял коня, а сам повел гостя на солеварню. Показал колесо, чаны для варки соли, новый желоб. Ерофей важно кивал. А на колесо смотрел с живым интересом. Впрочем, ни о чём не спрашивал. То ли это была знаменитая сибирская привычка не лезть в чужие дела, то ли какая-то мысль билась у промышленника.
Пока я демонстрировал выставку народного хозяйства, вышла стряпуха и пригласила «отведать, что господь послал». Прошли в избу.
– Что сказать, – промолвил гость, когда первый голод утолили. – Дело у тебя, Кузнец, хорошо поставлено. Я потому и заглянул. Думаю, у себя тоже колесо поставить. Мне и лучше – ручей его сам крутить будет.
Я пожал плечами. Колхоз – дело добровольное. Хочешь – ставь.
– Только я еще одно дело к тебе имею.
– Что за дело? – спросил я, хотя примерно уже представлял, о чём пойдет речь.
Едва мы обжились, как здешний люд стал мне на кузню свое железное барахло привозить на починку. Платили, чем могли. Кто-то серебром, кто-то медом или свежениной, а кто-то и собольими мехами. В хозяйстве всё годилось. Порой кузня больше, чем солеварня приносила. Этим я тоже делился с казаками. Во-первых, так было правильно. Во-вторых, помогали они мне, чем могли: кто горн раздувал, кто с молотом, кто инструменты подавал. За несколько месяцев усть-кутского жития мы стали реально, не по имени, ощущать друг друга братьями, родней.
Хабаров начал разговор неторопливо:
– Тут вот как. Есть у меня пищали, старые совсем. Замки поломаны. Мне бы их подмастерить. Не подсобишь?
– А много пищалей-то?
– Изрядно. Три десятка штук. Может, чуть менее. Есть совсем старые, фитильные. Есть поновее. Но все кузнеца ждут.
– Ну, – стал прикидывать я, – работа немалая. Думаю, седмицы три делать буду. Да считай что и месяц. Это если в цене сойдемся. Сам же говорил: без выгоды только медведь живет.
– А сколько ты хочешь, Кузнец? – прищурился Хабаров.
– По полтине за штуку.
– Эк… – крякнул он. – Круто забираешь, Кузнец. Давай-ка сбавим маленько.
– А ты какую цену дашь?
– По алтыну.
– Нет, по алтыну мало. Давай два пятиалтынных.
Спорили долго. Сошлись на пятиалтынном и трех деньгах. Договорились, что Хабаровы людишки подвезут пищали.
– А ты, Ерофей, нешто воевать кого решил? – спросил я после того, как сделку закрепили чаркой.
– Есть одна мысль. Помнишь, воеводский пес Василий Данилыч по Амур-реку ходил?
– То до меня было. Но люди баяли, что местные туземцы его не приветили.
– Не приветили. Кто б пса такого цепного приветил? Только я не о том. Место там уж больно хорошо. Я народ порасспрашивал. Богато туземцы живут, и земля богатая. Хлеб родится, как на Руси, торговля знатная. Вот и думаю сходить туда, поглядеть. Может, какую выгоду поиметь получится.
– Так с Поярковым полторы сотни шли, и то его побили тамошние людишки. Тебя же как, хлебом и солью встретят?
– Нет. Потому и прошу пищали починить. Не встретят меня там ни хлебом, ни солью. Поярков сам виноват. Не сибирский человек, не видит ничего. Ну да господь ему судья. Мне про те места другие люди говорили. Вои там сильные. А если с умом подойти, можно и прибыток поискать.
– Что ж за люди?
– Да хоть дружок мой давний, Иван Алексеевич Галкин. Он туда ходил. И не он один, много народа за пояс ходили. Вот и я хочу в Якутск поехать, к новому воеводе Пушкину. Хочу отпроситься в поход.
– Так на что тебе воевода? Охочие людишки всегда найдутся.
– Не хочу я так. Я ж теперь всем домом в Сибири. Хочу там себе дом строить на своей земле.
Действительно, совсем недавно в Усть-Кут после долгого путешествия прибыла из Поморья жена Хабарова с сыном и дочкой. Дочка уже успела стать вдовой с малым ребенком. Приехал и сын Никифора, брата Хабарова, – Артемий. Теперь Ярко был не одиноким волком, а патриархом целой семьи в три поколения. Тут уже без воеводской воли двигаться трудно. Тем более осесть.
Ведь и сам Хабаров – человек совсем не простой. Ходили слухи, что именно его челобитная вместе с подношением от его брата Никифора стоила воеводе Головину места. Поговаривали о его крепкой дружбе с дьяком Сибирского приказа.
– Ну что ж, дело благое.
– А ты со мной не хотел бы пойти?
– Давай пока я тебе оружье посмотрю. Ты к воеводе съездишь, а там и опять поговорим.
На том и порешили. Гость поблагодарил за угощение и отбыл.
Я проводил его до ворот и задумался. Пока все идет по истории. Хорошо ли это? Ведь там в итоге меня ждут разгром на Корчеевской луке и смерть. Не нравится мне такая перспектива. Какая-то слишком глубокая лыжня у моего старика: никак не выходит с нее соскочить. А соскочить очень надо. Как-то нужно пройти этот квест. Я жить хочу.
Ладно, подумаю. Пока ясно, что контакт установлен, это уже хорошо. Хотя три десятка пищалей ремонтировать – дело трудное. Ничего, справимся.
Через пару дней к воротам солеварни подошли два воза. В поводу лошадь вел коренастый, невысокий и совсем молодой парень с такими же, как у Хабарова, светлыми волосами.
– Хозяева! – заорал он.
– Чего тебе? – ответил казак у ворот.
– Мне бы Онуфрия Кузнеца!
Я велел впустить юнца.
– Так где Кузнец? – опять спросил он.
– Я Кузнец, – отозвался я. – Что хотел?
– Я племянник Ерофея Павловича, – со значением произнес юнец. – Пищали привез.
– Ну, хорошо, коли так. Трофим, покажи племяннику, где у нас кузня.
Парень угрюмо зыркнул на казака и подвел своего Росинанта к небольшому строению с навесом, где я пока оборудовал кузню. Распряг коняку и собрался уже уходить.
– Погодь, паря, – окликнул я его. – Как зовут-то?
– Артемием мамка назвала.
– Что такой сердитый? Дядька где?
– Я не сердитый, а серьезный. А дядька уехал в Якутск.
– Скажи, что, мол, как приедет, Кузнец его в гости звал.
– Скажу.
– Ну, тогда бывай.
Паренек неторопливо вышел и даже не пошел, а прошествовал в сторону острога. Я направился к возам с оружием.
Сначала отложил те, что требовали серьезной работы. Таких нашлось штук шесть. Потом те, что требовали всё же починки. Еще десяток. Остальные были просто жертвами неаккуратного обращения. При этом пять штук были с ударным замком, лишь немногим уступающим моей конструкции. Провозился со всем этим едва ли не до вечера. Заняться ремонтом решил завтра после обеда. До обеда нужно было заниматься делами солеварни, проверять записи на складе и казну. Такая бизнес-текучка XVII века.
Спалось хорошо. Во-первых, устал я, пока пищали тягал: всё-таки каждая такая дура весила пять-семь килограммов. Во-вторых, теперь на солеварне на самом деле было здорово. Крепкие избы, спокойная и ритмичная работа, хорошая еда. У меня в избе стояла – кроме печи, всяких полок и сундуков, стола и лавок – самая настоящая кровать. А настоящая перина и пуховая подушка, за которые я не пожадничал заплатить пятнадцать копеек, были после спанья на шкурах на печи настоящим чудом.
Эх, может, послать все эти джокеры, жить бы здесь да жить? Нет, не вариант. Скоро Илим станет центром самостоятельного воеводства, а власть здесь станет гораздо жестче. Не хочу. Хабарову лет уже сколько? Думаю, к пятому десятку подбирается. А рвется в бой. А мне еще и тридцати нет, хоть здесь, хоть в прошлой жизни. Не хочу мягкую перину. Нет, хочу, но не только. С тем и заснул.
Недели через две вернулся Хабаров. Вернулся с отказом: воевода и боярин Пушкин не позволили ему идти в Приамурье. К его возвращению мне удалось исправить все простые поломки хабаровских пищалей. Осталось шесть штук с серьезными проблемами.
Я послал гонца к Хабарову. Тот приехал за оружием, сели поговорить в мастерской.
– Ну как? Вышло, Кузнец? – спросил он, поздоровавшись.
– Почти. Есть еще несколько трудных. Покумекаю, может выйдет.
– А вот у меня пока не вышло, – грустно проговорил он.
– Так теперь не пойдешь на Амур?
– Пока не пойду. Самоходом не хочу, я уже говорил. А воевода даже слышать не хочет. После того как Васька Поярков обделался и почти сотню людей положил, сторожится воевода.
– Оно понятно.
– Так ведь Поярков-то сам виноват. Гостей захватывал, головой не думал. Вел себя как дикий волк, а не как письменный голова.
Ишь ты, подумалось мне, гуманист, блин. Небось сам, когда с Галкиным якутов воевал, не особенно о правах человека рассуждал.
А вслух сказал:
– А как надо было?
– Нечто сам не знаешь? Сначала надо было узнать, кто здесь кто: кто с кем дружит, кто с кем воюет, какая за кем сила стоит. Вот как узнал всё это, тогда можно и зубы показывать. И тоже с головой нужно делать всё. А он, видно, больше ягодицами думал.
– Это да. Так что теперь будешь делать?
– А подожду.
– Думаешь, воевода после иначе рассудит?
– Нет. Воевода-батюшка Василий Никитич иначе не рассудит. Только вот лихоманка его бьет. Похоже, недолго ему осталось. А там и поглядим. Может быть, с новым столкуюсь.
На этом пока разговор закончился. Хабаров отсчитал мне серебро, забрал ружья. На том и расстались.
А я стал думать дальше. Со своим десятком я, похоже, уже поладил. Серебра казачки получают раза в три больше, чем государево жалованье. Да и с житом у них всё неплохо. Главное же, что мы стали друзьями: стройка, где все намахались топором, натаскались бревен, вечерние посиделки – всё это очень сблизило нас, объединило.
Только десяток – это немного, пришла пора новых искать. Но ехать самому негоже. Почему? Всё же я здесь человек новый. Вот реально, сколько я в этом мире? До полутора лет не дотягивает. Людей не всегда понимаю. Тут нужен свой. Совсем свой, причем такой, чтобы и для меня был свой. Кажется, тут всё понятно: казаки здесь свои. Так, да не так: в этом мире они, конечно, свои, только вот не в Якутском воеводстве. Здесь они тоже все пришлые.
Думал я не один день. Пока случайно, обходя свое хозяйство, не обратил внимание на работников. Большая их часть работала молча, без нареканий. Ко мне обращались редко, недовольства не высказывали. Тем более что еда у них стала лучше, чем прежде, денежек за лишнюю работу подкидывал, стал давать время на собственные занятия.
Но был один, кто сразу выделялся: к нему шли с проблемами, спорами; он, по сути, руководил работами. Речь идет о мужике, похожем на цыгана. Я расспросил о нём грамотея при складе, подумал и решил попробовать договориться с ним.
Утром, нарядив работных людей на работу, а казаков – на службу, велел позвать к себе того цыгана, что в первый день мне зубы показывал. Звали его Степаном. Прозвище было Смоляной. И если вспомнить, что цыгане на Руси объявились только при матушке Екатерине, а в Сибири и того позже, то это очень меткое прозвище. Волосы и глаза как смоль, кожа темная, дубленая. Некогда был он промысловым человеком не из последних. Людей знал, люди его знали. Но попал в кабалу, потому и оказался на солеварнях.
Цыган, войдя в светлицу, посмотрел на меня с вызовом: дескать, чего надо?
– Садись, Степан. Разговор есть.
– Об чём нам говорить, Кузнец? Ты десятник – я кабальный.
– Раз позвал – значит, есть разговор, – ответил я, приподнявшись над столом. Прием этот я уже давно выработал: как осознал, что ростом буду повыше, чем все остальные. Почти два метра – это даже в XXI веке совсем не маленький мальчик. Еще не встав полностью, я уже изрядно возвышался над собеседником.
Тот сел. Вызова в голосе поубавилось.
– Чего звал-то?
– Скажи мне, Степан, хотел бы ты из кабалы выбраться?
– Оно, конечно, кабала не жена, не сестра. Только куда ж я денусь? Ты ж меня не выкупишь.
– Может, и выкуплю. Если службу сослужишь.
– Украсть что нужно али порешить кого решил? – усмехнулся цыган.
– Красть я не приучен, а порешить и сам могу, коли надо будет. А будешь сильно рот разевать, можешь и зубов лишиться.
– Шуткую я. Не серчай. Что за служба, десятник?
– Другой разговор. Нужно мне, чтобы ты съездил с моим казаком в Илим и Якутск, поговорил с людьми.
– С кем говорить-то?
– С беднотой. С бобылями, с подказачниками, с теми, кто к богатым людям покрученниками идет. Только мой интерес к тем, кто не просто щи пустые хлебает, а к тем, кто хотел бы лучшую жизнь получить на вольной земле.
– Поход задумал, Кузнец? Атаманом решил стать?
– Пока про то говорить не будем. Только тех людишек, что сам отберешь, сюда привезти надо. И тихо всё нужно делать. Для всех идут они ко мне покрученниками. Понял?
– А много ли людей надо?
– Не очень. Десяток наберешь – молодец будешь. Два десятка – совсем хорошо. А больше пока и не надо.
– А мне что с того будет?
– Вольная будет. Дам я тебе денег, чтобы кабальную запись выкупить. Много должен?
– Три рубля серебром.
– Сделаешь – будут тебе три рубля.
– Так на что тебе людишки? На что их звать?
– А вот послушай. Есть за Становым хребтом да за Байкалом-морем река. Называется Амур. Земля там богатая. Хлеб родит два раза в год, яблоки цветут, овощ любой вырастает. Есть там и пушной зверь. Есть серебро, торгуют там тканями камчатыми, товарами разными.
– Это та земля, что письменный голова Василий ходил? Да всех людей сгубил?
– Да, Степан. Только он без головы ходил, а мы сходим умно. Осторожно. И будем с прибытком. А может быть, там и останемся жить, если житье будет привольное.
Цыган задумался, ковыряя пальцем выщербину на столешнице, не прикрытой скатертью. Потом махнул рукой.
– А давай, Кузнец. Коли сгинем там, так хоть поживем напоследок. А может, и вправду хабар нам обломится. Ехать когда?
– Я с братами-казаками переговорю, так и поедешь. Думаю, дня через два или три.
В своем десятке я много говорил про Приамурье, про богатство края, про то, как можно там вольную жизнь построить. Слушали хорошо, соглашались. Новые богатые земли, да еще такие богатые, были заветной мечтой каждого в Сибири. На новых землях можно и богатство найти, и высоко взлететь. Казаки помнили, что совсем не из богатых и знатных семей вышли Перфильев или Бекетов, ставшие детьми боярскими и известными богатеями. Постепенно я подводил их к мысли о походе. Точнее, что к такому походу хорошо бы подготовиться.
И подготовка шла. Без торопливости чинили мы оружие, потихоньку копили порох, свинец. Шили зимние одежды на холода из теплых пушных шкурок. Упражнялись и в залповой стрельбе из модернизированных винтовок, быстрой перезарядке, стрельбе на точность.
Пару дней назад я озвучил и мысль о том, чтобы начать набирать в их войско новых казаков. Вроде бы особых возражений не было. Сегодня вечером решил озвучить план. Повечеряли, чем бог послал. За что ему, конечно, отдельное спасибо.
Кстати, посылал он нам всё больше и больше. В этот раз на столе были и привычные уже рыбные соленья, запеченное с местными душистыми травами мясо – такое, знаете, с корочкой, с ароматом, от которого даже у сытого голод пробивается. Конечно, не забыли мои хозяюшки, что снедь готовили, и про пироги с кашами. Да и самогона (то есть хлебного вина) было залейся.
Поначалу мне здешняя кухня очень не глянулась. Чуть не три месяца жил на муке, брюкве и бобах. С голоду не умер, но есть такое будешь только по необходимости. Потом понял, что и из местных продуктов, если уметь, можно вполне приличный стол организовать. Правда, больше мясной.
Когда на столе остался только сбитень, я и заговорил. Опять пропел песню про прекрасное Приамурье, про новое богатство. Потом рассказал про поездку Хабарова, про то, что ждет он нового воеводу, который даст добро на поход. И пойдем мы не охотными людьми, а государевыми. Но чтобы всё было путем, хочу я нанять людишек, обучить и вооружить их. А там кого в казаки поверстаем, а кто и покрученником пойдет.
Друзья, хоть и были не в восторге от того, что на всяких разных голодранцев придется тратиться, но приняли. Тем более что я попытался донести простую мысль: чем ватага наша будет больше, тем бо льшая доля добычи на нее придется: с сильными охотнее делятся.
А возьмем мы, надеюсь, немало. Про то, что взять я хочу не столько добычу, сколько вольную землю, говорил я нечасто: это не настолько грело казаков, как желанное слово «добыча».

Глава 6. Походу быть

Степан не подвел. Люди нашлись. Не быстро, но стало набираться и у меня войско. Поначалу прибыли люди из Якутска и Илима. Люди – страх один. Обнять и плакать. Сапоги разбитые, одежонка латана-перелатана, сами худые… Но что имеем, с тем и работаем. Постепенно откормились, одел их. Не в шелка, но прилично.
Как на людей стали похожи, начал их с оружием натаскивать, заряжать-разряжать быстро. Бегали они у меня каждый день, тренировались. Не скажу, что далось это легко: в Сибири люди насилия не любят.
Идут сюда за волей, чтобы жить так, как самому правильно покажется. А тут я такой хороший насилие чиню невиданное.
Но я уже ученый был. Каждый свободный миг с ними разговоры разговаривал, рассказывал про сказочную страну Приамурье. Говорил, что страна та – заповедная, еще в старинных сказах о ней написано. И зовется она там страной Беловодье. Амур, скорее, черноводье: темная здесь водица, это я знал. Только нужно было что-то эдакое придумать. Вот и вспомнил я легенду про страну Беловодье и столицу ее, град Китеж.
Слушали неизбалованные средствами массовой дезинформации люди – аж заслушивались. А я с ними рядышком. Рассказываю, что живут там люди сильные и злые. Зовут их даурами. С ними и придется схватиться.
Появились и среди новиков помощники. Особо отличался молодой парнишка из Якутска. Звали его Клим Иванов. Про сказочную страну Беловодье он слушал не особо. Зато оружейное дело шло у него просто замечательно. Да и про дауров каждое слово ловил, другим растолковывал.
Из исторических штудий в своем прошлом-будущем помнил я, что те еще в 1644 году, то есть уже почти пять лет как, принесли присягу на верность маньчжурам. А маньчжуры аж Китай захватили. После попытки сбросить власть маньчжуров те поменяли у дауров всех вождей. Новые же за своих хозяев горой стояли. Власть их была нетяжелая, а прибытка давала изрядно.
Тут еще Поярков своим походом «помог». Мало того, что он, подумав мягким местом, гостей решил захватить в качестве заложников. А гости были от одного из даурских княжеств, которое влегкую могло триста-четыреста воинов выставить, а напрягшись – и до полутысячи. Он, когда его отряд взяли в осаду, опустился до людоедства. Теперь у русских (а по нему обо всех, естественно, судили) слава была та еще.
Потому я и настраивал своих на бой. Потому и объяснял им необходимость тренировок, старался бегать вместе с ними, показывал, как ружье быстро заряжать, как стрелять с ударным механизмом. Постепенно стало что-то выходить. Помогали мои казаки, Клим и тот же Степан, которого я выкупил из кабалы. Теперь цыган стал для меня важным помощником.
Но дел всё равно было невпроворот: мне же еще за солеварнями пригляд был нужен, да и кузня работала по полной. Причина не только в моей какой-то особой добросовестности и порядочности (не сволочь я, надеюсь, полная, но вот на ангела никак не тяну). Тут всё проще.
Содержание двух новых десятков (хотя и не платил я им, как казакам), покупка пороха (того, что нам выдавали, даже близко не хватало), покупка одежды, металла, ружей, топоров, луков – всё это деньги. Хоть я, по здешним понятиям, был человек далеко не бедный, донышко у казны то и дело показывалось. Соль и кузня стали спасением. Деньги шли, но совсем не сами. В кузню я взял уже трех помощников, в том числе Клима Иванова из новиков, но все механические дела были на мне.
С моим десятком тоже было не всё хорошо. Точнее, хорошо, но не для моих планов. Два казака, наведываясь в Якутск, успели найти себе жен и привезли их сюда. Стали жить отдельными домами. Еще один после очередной поездки в Якутск поделился, что присмотрел невесту. События, конечно, замечательные, да и казаки мои числились в людях состоятельных и серьезных, при хорошем месте. Только вот не факт, что женатый человек пойдет в очень рискованный поход.
Параллельно приходилось постоянно поддерживать контакты с моим будущим начальником – Хабаровым. Увидев моих новобранцев, он возжелал тоже подготовить себе войско. Набрал десятка три покрученников и стал их научать, как мог.
Со скрипом, с матом и мыслями «а не послать ли всё это», но дела шли. За несколько месяцев мы собрали на двоих почти сотню вполне боевитых бойцов. В последнее время я решился на чудовищный расход пороха – самого дефицитного товара из всех, что у меня были. Решил я наших бойцов поучить стрелять залпами или, как тогда говорили, плутонгами.
Смысл в том, чтобы разбить отряд на несколько групп, выстроить в линии. Как только первая линия выстрелила, она отходит назад, а палит вторая, за ней – третья. Тем временем первая успевает зарядить ружье. Получался такой живой пулемет.
Не то чтобы сибирские люди этого приема не знали, но не любили, это точно. Но в Сибири иностранцев было немало. Кого-то ссылали за проступки, кого-то за дерзость. А кого-то и направляли в Сибирь служить. Многие из них поднялись. Становились детьми боярскими, казачьими головами. Они и передавали европейские приемы залповой стрельбы сибирякам. Правда, больше стрельцам и солдатам.
Вот и я решил, что нам это не помешает. Вспомнил всё, что сам знал про залповую стрельбу. И свой отряд, и отряд Хабарова я потом какое-то время тренировал перестраиваться. Это было то еще развлечение. Мужики слушались без охоты, без понимания. Я бегал, орал, уговаривал, но в конце концов сдался. Казаки не солдаты. Шагистика – это не их стихия.
Но что-то делать было надо. Отказываться от мощи залпового огня, когда нам будут противостоять сильные противники, не хотелось. Тогда я сильно упростил задачу. Отобрал самых метких, не заморачиваясь, мои они или Хабарова, казаки или покрученники. Набралось их человек сорок. Добавил к ним еще немного тех, кто стрелял прилично. Вышла примерно половина.
Таким образом, я разделил их на первые и вторые номера. Первые стреляют, вторые заряжают и подают им ружья. Так получалось гораздо лучше. Скорость немного меньше, чем при стрельбе плутонгами, но намного выше, чем если бы они заряжали сами. А плотность огня выходила вполне приличная.
Когда я убедился, что заряжают они относительно быстро, а при заряжании и передаче оружия не наскакивают друг на друга, решил устроить учения со стрельбой. Народу это понравилось гораздо больше. Всё-таки войнушка – наше всё. Чтобы не вся волость сбежалась смотреть на стрельбы, пришлось уединиться версты на три в лес. Но и дотуда человек пятнадцать зрителей добежали. В основном дети, конечно. Взрослые делами заняты.
Не с первого раза, но стало получаться. Тем более что с порохом Хабаров помогал. Как он его доставал мимо воеводы, я не спрашивал. Оно мне зачем? Есть – отлично. Тем более что порох этот он мне совсем не дарил, а вполне даже продавал. Конечно, не по рыночным ценам, но за деньги или за ремонт того же оружия. По бартеру.
Словом, войско у нас выходило вполне даже. Подучились в строю пиками работать. Думал про штыки, но штык не пошел. С копьями получалось у моих новиков получше. Только людей не хватало. Мне и так кормить эту прорву народу вылетало в копеечку; уж не знаю, как справлялся Хабаров. Но отряд становился всё сильнее. Топором орудовать любой сибиряк и без всякого учения умел, да и стреляли люди метко: как-никак, а охота здесь – едва ли не главный поставщик пищи.
Немного удивляло, что якутский воевода, запретивший Хабарову поход на новые земли, оказавшиеся совсем не гостеприимными (хотя где они в Сибири гостеприимные), никак на нашу активность не реагировал. Всё же наличие своего войска даже в те годы совсем не поощрялось. Но вскоре выяснилось: Василий Пушкин преставился. Не ошибся Хабаров.
Как-то уже под вечер заглянул он ко мне на «важный разговор». Такие «важные разговоры» были у нас регулярно. Не знаю, то ли моя активность его подкупила, то ли слава кузнеца, без которого в походе грустно, но он усиленно делал меня соучастником всех своих планов. Вот и обсуждали мы будущий поход, считали, хватит ли денег, думали, где взять недостающие.
Но в этот раз разговор был иной.
– Тут вот какое дело. Письмо мне прислал добрый человек из столицы.
– Что за письмо?
– Важное. Едет к нам новый воевода. Зовут его Дмитрий Андреевич, по фамилии – Францбеков. Прежде он при молодом царевиче служил. А теперь к нам назначили. Он из немцев, но в нашу веру крещен. Проезжать через Илим будет. Письмо опередило его, дай бог, на седмицу. Думаю, нам его в Илиме и надобно перехватить.
– Нам?
– А ты как думал, Кузнец? Я один перед ним отдуваться буду? Нет уж, вместе кашу заварили – вместе и хлебать будем.
– Твоя же каша, Ярко.
– Нет, друг милый. Теперь уже наша. Иль не так?
– Так… – подумав, согласился я.
– А коли так, назначай вместо себя старшого, и давай завтра в Илим выдвигаться. Возьми с собой пару человек, завтра на тракте и встретимся. Говорить я сам буду. Вот если где заминка, там и ты поможешь.
– Договорились. Попробую.
На том и распрощались. А следующий рассвет встречал нас уже на Илимском тракте. Ехали быстро, благо заводные лошади были. Хорошо, что я еще в той жизни научился с этим транспортным средством управляться, иначе отбил бы себе на первых порах чувствительную часть тела. А так ничего. Добрались с божьей помощью.
Был у Хабарова дом в Илиме. Там и остановились. В принципе, мог бы по старой памяти завалиться в дом к моей шаманке, Ленке. Мог бы и к осевшему в Илимском остроге земляку Алешке, с которым шли с Тобольска. Но подумал, что лучше вместе. Да и мало ли что там у них. Воеводы пока не было. Он ожидался на следующий день.
Ночью никак не мог заснуть. Всё лежал и думал о завтрашнем разговоре. Фигура Дмитрия Францбекова меня никогда особенно не интересовала. В знаменитом «портфеле Миллера», сохранившемся остатке воеводского архива Восточной Сибири, было о нём не очень много. Были доносы, жалобы, приказы. Но это про всех было. Наверное, если бы искал, то нашел бы что-то интересное. Но не искал.
Из того, что я знал и слышал, мне представлялся сухой и чопорный немец, почему-то в темном костюме. Что-то типа лютеранского пастора. Тут надо железную логику выстраивать, бить на выгоду, на то, что все риски на себя возьмем. Эх, блин с медом! А если откажет, что делать? Хабаров не пойдет. Одному переться? Самому становиться Хабаровым? Даже если все его люди со мной пойдут, будет не больше пары сотен.
И как идти? Струги нужны, пушки нужны, запас пороха. Где всё это брать? Это вам не «быть или не быть», всё серьезно. Взрослый мальчик, и игры у него взрослые. Или послать это всё по известному адресу? Убить меня должны на Амуре. А я взял да и не пошел. Думаю, что мой старик за такую измену его «лыжне» меня точно домой не отпустит. Ну, можно и здесь устроиться. Или нет? Не найдя ответа на все эти проклятые вопросы, я плюнул и заснул.
Утром чуть свет собрались и отправились к проезжей башне, откуда ожидался приезд нового воеводы. Я ожидал чего угодно: пышного боярского выезда или невзрачной немецкой колымаги, но только не того, что увидел.
В ворота стремительно ворвался отряд всадников человек в пятнадцать, одетых в дорожные кафтаны, с непривычными саблями на поясе. Промелькнув мимо стражи и нашего небольшого отряда, всадники промчались в сторону детинца. Следом за ними, спустя минут двадцать, показались гораздо более неторопливые конные, пешцы, обоз. Их я уже решился спросить про воеводу.
– Так проехали уже Дмитрий Андреевич. В детинце их ищите.
Вот это номер! Воевода был одним из стремительных всадников. Мы с Хабаровым и своими людьми подались к детинцу, стараясь хотя бы опередить обозников. Удалось. В дом приказчика нас не без проблем, но пустили: всё же люди мы были уже не последние. Собственно, крутостью отличался Хабаров, а я так, погулять рядом вышел.
Пока мы ждали во дворе, примет ли нас воевода, на крыльце показался очень странный человек. На русского вельможу он был похож, как черт на ежа: ни шубы, ни высокой шапки, ни богатого кафтана с шелковым кушаком. Да и на его ближника тоже. Но, судя по почтению приказчика, вышедшего вместе с ним, по наличию свиты, это был воевода Францбеков.
Более всего он был похож на изрядно постаревшего Д’Артаньяна: почти европейское платье, седые, сплетенные в косу волосы, изрядное число морщин, едва заметный шрам на щеке и с вызовом глядящие пронзительные черные глаза.
– Кто из вас Хабаров? – бросил он. Да, немецким пастором здесь и не пахло.
– Я, воевода-батюшка, – вышел вперед и поклонился Ерофей.
– Ты хотел со мной говорить по государеву делу?
– Да, батюшка.
– Поднимайся. Я тебя выслушаю. Очень быстро. Остальные подождут здесь.
Хабаров молча поднялся и вошел вслед за воеводой в дом. Мы с казаками остались во дворе. Как пойдет разговор, понять было трудно. Бог даст, уговорит промышленный человек лихого воеводу. А вдруг иначе повернется? Тут как бы бегом бежать не пришлось.
По двору бегали люди, готовилось угощение, прибывали какие-то вестовые, суетились обозные. Полусонный Илим все менее походил на себя. Мне было сильно неуютно. И вот интересно: по идее, я круче Хабарова, десятник всё же. Но про него воевода явно знал. Это добрая весть или дурная? Не поймешь. Знать тоже по-разному можно. Кто их поймет, какие у них в Москве расклады?
Хабарова не было уже довольно долго. Мне казалось, что прошло уже не меньше часа, хотя, наверное, меньше. Всё-таки я сделал на этот поход серьезные ставки. Хорошо, когда читаешь известный текст. Здесь всё сложнее: мало ли как в жизни оно могло повернуться.
Я стал вышагивать по двору. Двор изрядный, но уж больно он сейчас людьми забит, особо не пошагаешь. Шагов десять в одну сторону, столько же обратно. Но немного успокаивало.
Наконец на крыльце показалась знакомая фигура. По тому, как Хабаров спустился, стало понятно, что получилось. Мне захотелось на манер американских тинейджерских фильмов закричать «Йес!», но здесь так не принято.
– Ну?!
– Пойдем к себе, – кивнул Хабаров, – там и поговорим.
Выехали из детинца, завернули к Хабарову. Бойцы распрягли лошадей и отправились на торг. Мы же засели обсуждать новости.
– Давай сначала о хорошем, – проговорил мой компаньон. – Походу быть! Воевода дал добро на сбор людишек. Выделит он из своих запасов нам порох, житное на полторы сотни человек. Дает он три струга и пушки.
– Так оно же… – я задохнулся от эмоций. Вышло!
– Не торопись радоваться. Всё оно не просто так. Ты сейчас поедешь назад, будешь людей готовить. А я с новым воеводой поеду в Якутск. Там он хочет составить кабальную запись, что всё это он мне дает в долг.
– А велик ли долг?
– Ох, велик. Тысячи рублев.
– Так, может, сами как-нибудь. Без воеводских денег.
– Не потянем мы, Кузнец. Я и так, и эдак считал. Я на войско уже почти всё потратил. Да и ты в донышко казны смотришь, я знаю. Кроме того, за то назначает он меня приказным всей новой земли, что сможем добыть.
– Опасно это, – погрустнел я, – потом не расплатимся.
– Так всё опасно. Оставаться здесь еще опаснее. Скоро в Илим приедет новый воевода, Усть-Кут отойдет к нему. Как с ним поладим, не знаю. Давай на Господа положимся да, помолясь, пойдем в поход. Еще успеть бы в поход уйти, пока в Илиме новый воевода силу не наберет или с этим не подерется.
Собственно, вариантов особых не было. Утром отправились. Я домой, а Хабаров с новым воеводой – в Якутск. До Усть-Кута шли вместе. Потом флотилия судов вместе с Хабаровым пошла в Якутск, а я остался.
Договор был, что часть людей через три недели должна прибыть к Хабарову. С этими людьми он и пойдет в поход. Разузнает, кто в тех местах чем дышит, кто с кем дружит и воюет. А я тем временем буду новых людей готовить, чтобы потом идти уже большим войском. Ну, по здешним масштабам большим – в несколько сотен человек.
С тем и расстались. Я отобрал пять десятков самых подготовленных бойцов (правда, своих казаков оставил: они за это время уже не бойцами, а инструкторами стали, да и я привык, что они рядом, всегда помогут). Отобранных отправил в Якутск, с ними пошел Макар. Только в поход ему идти не сейчас: он посмотрит, как уйдет Хабаров, потом мне расскажет, привезет от него весточку. Ну, у Хабарова свои дела, а у меня – свои.
Слава о Кузнеце уже по всей Лене гуляла. Заказов было много. Я с пятью помощниками кое-как успевал. А отказаться не мог. Прав был Хабаров: казна моя сокращалась с каждым днем, а наполнять ее я не успевал. Как там у великих: для успешной войны нужны только три вещи – деньги, деньги и еще раз деньги. А ведь мне не только зарабатывать их надо, но и тратить.
Степан и Трофим опять поехали по городкам, слободам и острожкам людей искать. Тимофей остался со мной, кто-то ж должен и хозяйством заниматься. Эх, мало людей. Не то что умелых мало, просто вообще мало здесь людей. Кое-как набрали еще две сотни охотников (не в том смысле, что эти люди зверье били, а в смысле, что охота им со мной в поход идти). Точнее, набрали они побольше, но каких-то пришлось отбраковать: кто-то совсем слабый, похода не выдержит, а кто-то и засланный. Мне такое зачем?
Разбили их на десятки, и стали их мои парни учить. Только жилье им решили не возле острога или солеварни ставить, а поглубже в лесу. С избами помог Никифор, брат Хабарова. Даром что у Хабаровых он младший – цепкий мужик и хозяйственный. Его люди и строили поселки. Точнее, помогали строить новым жителям. Каждый такой поселок обносили не особенно крепким тыном, да и дома ставили совсем не на века. Главное, чтобы холода переждать да место для отдыха соорудить.
Основное – подготовка. Всякая. И физическая, чтобы крепкими были, и огневая. Тренировались с пиками работать. Пики сами делали. Тоже, скажу вам, непростое дело. Ею же бить надо, значит, она должна быть легкой, но прочной. И быть их должно много. Ломаются, гады, быстро.
Когда работа наладилась и появилось немного времени, решил я еще немного нашу экипировку доработать. Хоть какая-то бронь была только у избранных, человек двадцать – двадцать пять могли ей похвастаться. Решил я наделать металлических бляшек побольше и нашить их на одежду нашим воинам. Конечно, не ламинарный доспех, но шансов получить случайную стрелу всё же меньше.
Тем временем вернулся Макар. Караван Хабарова он проводил. К нашим людям присоединилось еще с полсотни охочих людей разного звания. Это радовало не особенно: всё же наши люди были намного более тренированны, умели действовать вместе. С другой стороны, сотня – это уже сила.
Передал он и письмо от Хабарова. Как мы и решили ранее, пойдет он не на Зею, приток Амура, по следам Пояркова, а другим путем. Путь на Зею явно будет охраняться, потому с малыми силами туда соваться смысла нет. Как там у нас говорил классик марксизма-ленинизма: мы пойдем другим путем. Через малые реки и волоки отряд Хабарова должен выйти на другую реку – Шилку. Некогда на этой реке, точнее, на одном из островов, поставил укрепленное зимовье Иван Галкин. Там Хабаров сможет укрыться, если что-то пойдет не так. Пока же его дело не столько воевать, сколько узнать, где там как. Меня со всеми людьми он ждет к весне в Якутске. Оттуда поход и начнем.
Да, времени осталось немного. И из Илима шли вести, что назначенный сюда воевода Тимофей Шушерин уже выехал в свой удел. Понятно, что совсем мирно выделение нового воеводства не пройдет. А мне оно совсем не в масть. Пока оставалось немного времени (мои казаки почти освободили меня от необходимости заниматься с нашими новобранцами), я продолжал думать над усовершенствованием защиты отряда.
Обычно при схватке на суше казаки ставили кругом телеги, которые и выполняли роль заслона. Сверху били из самострелов и ружей. Но такой заслон имел и недостатки. Во-первых, от стрел он прикрывал не особенно: все же телега не стена. Во-вторых, для прикрытия в условиях залповой стрельбы он не особенно годился. В-третьих, идти мы будем на стругах, телегами еще разжиться нужно. Главное же, от такого укрытия наступать неудобно. А нам же не только обороняться нужно, а вперед идти.
Вот и решил я сделать пару десятков ростовых щитов типа павезы, которыми прежде защищались арбалетчики и аркебузиры. В Европе такие щиты уже не использовались (для подвижных армий Нового времени оно совершенно не подходило), но в нашем походе могло сослужить хорошую службу. Щит делал в человеческий рост, сантиметров сто семьдесят. Снизу к нему приделывались два штыря, чтобы удобнее втыкать в землю, ножки, чтобы выдвинуть и руками не держать. Сверху прорезь для ружья. Первый щит сделал сам. Потом уже делали помощники, а я, как говорится, деньгу ковал.
Дела шли. Люди всё больше напоминали целый отряд. Обмундирование не хуже, чем у воеводских воев. Грудь и плечи защищает металлическая пластина, голову – плотный колпак. Стреляют и заряжают быстрее, чем стрельцы. Пикой, конечно, орудуют не как европейская пехота, но и не как рогатиной. С теми, что набрал и содержал Никифор, брат Ерофея, выходило уже к четырем сотням.
Мы торопились. И торопились не зря: еще не прибыл в Илим воевода Шушерин, а Францбеков включил жадного гасконца. По его приказу все служивые люди должны были прибыть в Якутск со всем оружием, припасами. Даже городскую казну и пушки, что стояли в Илиме, он решил вывезти. Всё «свое» спешил прибрать к рукам, коли уж Илим от него уходит.
Делать было нечего. За неделю собрались и двинулись к Якутску. На солеварне остался только грамотей-бухгалтер да работники. Степана я с собой забрал. Я решил, что сам не лучше, чем наш воевода-батюшка: казну с солеварни до последнего медяка выгреб, все свои кузнечные приблуды на струг загрузил (благо воевода повелел под пушки и прочее оружие целый струг приготовить). Я же с пушкарями договорился. Разместились и в тесноте, и в обиде.
Ладно хоть идти было не очень долго. Пока шли по Лене, я пригляделся к пушке. Собственно, пушка того времени не особенно отличалась по способу стрельбы от фитильного ружья: заряд пороха, ядрышко, пыж; заряжается с дула. В казенной части отверстие для фитиля и запала, тут особенно не усовершенствуешь (по крайней мере, с моими знаниями; шуваловский «единорог» я точно не построю).
Стоп, по-моему, уже изобретена картечь. Она бы нам очень даже сгодилась. Спросил у пушкарей. Подтвердили: есть такое дело, но у них нету. Только ядра. Картечь портит ствол, потому и не надо нам такого. Ну, вам не надо, а нам надо.
Стал я вспоминать, как картечный заряд делается, самый простой, конечно. Я, хоть кузнец и механик, но никак не гений изобретательства. Выточил одну штуку, набил всякой поганью: гвоздями старыми, мелким ломом – у меня такого добра на переплавку изрядно лежало. Завязал в мешочек. Получилась вполне себе картечь. Ее бы опробовать, но пушкари послали меня по адресу. Хотя и знали, что я Кузнец, но за пушку-то они перед воеводой отвечают. И то правда. Но мысль про картечь мне в голову крепко запала. Картузы для заряжания у них уже есть. И то хлеб.
Пока я пушку осматривал да с пушкарями пререкался, подошли мы к Якутску. Наша ватага в город заходить не стала, встали за слободой. Благо холодов уже не было, да и Никифор нарядил работников какой-то сарай на окраине соорудить. Не хоромы, скажу честно, но стены и крыша есть, даже две печи сложены. Кое-как разместились. И хорошо, что подальше от города: наш отряд, по сибирским масштабам, был уже изрядным войском и мог вызвать у воеводы или кого-то из его людей ненужные мысли.
Хуже было семейным казакам. Пришлось для них всем вместе дома в слободе строить. Таких было пять человек, а двое уже и с детьми. Ну да ничего, кто-то и здесь должен остаться. Даже в Илиме я пару человек оставил под присмотром одного из казаков. Для них будет потом своя работа.
Хабарова в Якутске пока не было, но гонец от него уже был. Понятно, что гонец был к воеводе, но при таком небольшом числе людей слухи расползлись мгновенно. Главное, Хабаров жив, взял добычу и со дня на день возвращается. Решили пока к Францбекову не идти: у них явно свои договоренности с Хабаровым. Надо будет – или Хабаров скажет, или сам воевода позовет.
Потихоньку опять начали слаживать отряд, отрабатывать разные ситуации: оборона, атака, неожиданная засада и так далее. Одновременно я нарядил людей делать патроны из картечи. Чует мое сердечко, понадобится она нам.
Через неделю прибыл Хабаров с небольшим отрядом человек в двадцать и изрядным числом узлов, мешков, ларей, связок. Первым делом поспешил к воеводе. Оно и понятно: воевода его отправил, перед ним и ответ держать.
Ответ, видимо, получился. К вечеру Хабаров появился у нас, хорошо под градусом и вполне довольный. Почти до утра рассказывал он про поход, про свой ответ перед воеводой, показывал добычу. Правда, немного: основное в счет долга сдал воеводе. А добыча была изрядной: шелковые ткани, что ценились на Руси дороже золота, серебряные украшения, тоже великой цены, связки шкурок.
По словам Хабарова, захватили они один острог местных. Там и домов больше полста, амбары, забитые хлебом. Тамошние людишки сбежали. Но дальше идти сил не хватило. Нашел он там и союзников из тунгусов. Те с амурскими людьми давно воевали, только тамошний люд им не по зубам был. Теперь надеются с нашим войском победить. Как понял Хабаров, что дальше идти не получится, оставил он главный отряд в городке, а сам отбыл к воеводе. Воевода был изрядно доволен добычей. Сказал, что долг старый прощает. Заключили новый ряд.
Обещал воевода струги, три пушки, порох, свинец. За то должна идти ему десятина от всякой добычи (это помимо того, что в казну пойдет). Да, у Дмитрия Андреича губа была совсем не дура. Требовал он найти путь в Китайское царство, при этом Богдойское царство наказал принять под государеву руку. То, что богдойцы (маньчжуры) уже владеют почти всем Китаем он, наверное, не услышал. А может, не захотел услышать.
Но не это было самым печальным. С нашим отрядом увязалось изрядно лишних людей. То есть как лишних – чужих. Шли промышленные люди со своими покрученниками, шел отряд якутских казаков с десятником Степаном Поляковым. Человек он был непростой, очень вверх рвался. Видимо, воевода (или еще кто) его приглядывать за нами пристроил. В принципе, шут бы с ним, пусть приглядывает.
Только ни первые, ни вторые с нашими людьми были не слажены. Да и зная сложный характер предводителей, трудно предположить, что сладить удастся. Но воевода настаивал на их участии. Обещал, что «будут слушать Хабарова, как родителя». Думаю, что, несмотря на договоренности, не верил Францбеков Хабарову до конца. Предпочитал иметь за ним пригляд и, если что, рычаг давления. Ладно, там поглядим.
На следующий день пошли в детинец за обещанным воеводой добром. Крику было. Крапивное племя билось за каждый мешочек пороха, за каждую чушку свинца. Пушки пытались подсунуть те, что по дальним острогам много лет без дела ржавели. Воевали с нами яростнее, чем с иными врагами. И ведь нет их выгоды в этом, но тут уже, наверное, инстинкт срабатывает. Как так: добро отдаю, а прибытка не имею? В конце концов, утомившись этой войной, мы решили поклониться паре дьячков шелковыми отрезами. Тоже жаба давила, только идем на войну. От пороха не только карман – жизнь зависит.
Получили всё, что требовалось. Поляков, хоть и был поверстанный якутский казак, всего добиться не смог. Ушел из детинца, матерясь последними словами. Я же первым делом взялся за пушки. Хабаров даже несколько удивился такой прыти, но спорить не стал. Сказал, что пушки будут подо мной. Это дело. Войском должен командовать один, не бывает у отряда много командиров. Тогда он не отряд, а ватага. А воевать ватагой совсем не весело, особенно с серьезным противником. А по рассказам Хабарова противник вполне серьезный: воюют дауры в конном строю, вооружены луками и копьями, стреляют метко.
Городок наши захватили случайно. У аборигенов был какой-то праздник. По их вере, есть духи Калгамы. Выглядят они то как великаны с огромными когтями, то как медведи. В их честь нужно праздник праздновать, жертвы приносить, иначе те духи удачи не пошлют: ни скот не разродится, ни на охоте не повезет, ни рыбы в реке не наловишь.
Вот и ушли все во главе с князем Лавкаем духа ублажать в соседний городок. Для охраны оставили пару десятков мужиков. Те, как увидели, что большой отряд идет, поначалу стрелами пулять начали. Но, получив ответочку в виде ружейной стрельбы, попросту сбежали. Тем более что и наших, как они залпом выстрелили, за огненных духов приняли. Всё это пленные дауры рассказали. Наши заняли пустое городище. А воины те сильные, и доспехи у них не хуже наших, даже получше. Луки крепкие, на сто шагов бронь пробивают.
Вот и решили мы на совете, что всем войском командует Хабаров. Степка Поляков стал вскидываться: дескать, он, вольный казак, под промышленником ходить не станет. Я тогда и привстал, навис над ним и объяснил ему, что вам здесь совсем даже не тут (всё же опыт общения с бандитами – вещь полезная). По понятиям завиноватить человека – дело важное и порой необходимое. Он и сник.
Так и осталось: за своих отвечает каждый сам, но войско идет туда, куда укажет Хабаров, делает то, что скажет приказной даурской земли.
Я для себя отобрал десяток толковых мужиков, начал их натаскивать на пушки. Заряжать, чистить, стрелять. Мне было нужно, чтобы они не просто умели это делать, а делали максимально быстро. Пока народ собирал манатки, мы всё тренировались с пушками, даже пару раз выстрелили. Конечно, не картечью, а каменными ядрышками. Хоть так, и то опыт.
Но всё когда-нибудь кончается, кончились и сборы. Мы грузились едва ли не последними. Выделил нам кормилец-воевода шесть изрядных кораблей, но нас много было. Набились как сельди в бочку. Еще и поклажу с собой брать пришлось.
Наконец пушки, ядра, картечные заряды, порох – всё загрузили. Соорудили даже лафеты с колесами, тоже затащили на струг. Никифор, женатые казаки, несколько мужиков оставались в Якутске, у них было свое задание. А мы наконец-то двинулись. Впереди у меня Приамурье и, возможно, смерть.

Глава 7. Даурская земля

Поход был совсем не простой. И через хребет переваливались трудно, по волокам шли, корабли на себе тащили. Только к началу осени вышли на Шилку. Пошли уже на кораблях. На Амур-реку вышли. На мой Амур! Я невольно искал в тянущихся вдоль реки сопках какие-то знаки, знакомые черточки и не находил. Но это ничуть не уменьшало обуревавшей меня почти животной радости: я на Амуре!
Собственно, Амур образуется от слияния рек Аргуни и Шилки. Но чем ближе мы подходили к месту, где Хабаров оставил свой отряд, тем больше я волновался. Живы ли? Сколько дауров вокруг? Справимся ли?
Не доходя до городка князя Лавкая, велел Хабаров рулить к берегу. Высадились и тихо пошли к городищу. Даже пушку одну с собой покатили. Не зря я ей лафет на колесах соорудил.
Подходим. Картинка с выставки: вокруг городка скачут на конях толпы дауров, стрелы в сторону стен пускают. Все в крепкой брони, визжат что-то злое. Наши изредка отстреливаются. Совсем не залпами. Видно, пороху мало осталось. Мы построили своих, зарядили ружья да дали пару залпов по даурам. Попали не то чтобы в очень многих, но напугали изрядно. Часть всадников кинулась на нас, часть бросилась врассыпную.
Стрелки отошли в глубину строя. Их место заняли пикинеры. Мы с пушкарями выкатили вперед пушку, зарядили картечью, выстрелили. Эффект был потрясающий: первый ряд всадников как корова языком слизнула. До пикинеров добрались единицы. Их на пики и подняли.
Поняв, что противник кончился, мы вышли из леса в сторону городища. Нам навстречу выбежали люди из крепости: худые, оборванные, счастливые, что остались живыми. По их словам, они попытались взять на приступ большой соседний город Яксу. Только сил не хватило, и пришлось бежать. Заперлись в городище; всё время, пока ждали помощи, сидели за стенами.
Собрали совет. После долгих криков решили идти на Яксу; благо, было недалеко, версты три-четыре. Опять сели на корабли. Высадились, чуть не доезжая городища. Городище изрядный. Увидев нас, дауры стали выезжать из города. Было их много, человек пятьсот, наверное. Охочие люди и казаки Полякова принялись было засеку строить. Только не успеть им никак: дауры уже копья свои наклонили да к нам поскакали.
Наши парни к таким делам были вполне готовы: щиты выставили, закрепили, приготовили ружья и дали залп. Потом еще один. Пока новые заряды засыпали, мои пушки картечью огрызнулись. Даурская лава сначала притормозила, а потом и обратно побежала. Уже не лава, а толпа. Не знаю, сколько мы точно уложили, но, кажется, не меньше сотни.
Деревянные ворота города закрылись. Зато со стен в нас полетели стрелы. Наши прикрылись щитами, а казакам Полякова досталось изрядно: кому прилетело в руку или ногу, а кого-то и насмерть приголубило. Идти на приступ под стрелами было не очень весело. Выкатили пушки: всё-таки дальность пушки раза в два больше, чем стрелы . На этот раз зарядили каменными ядрами. Вдарили по стенам. Стены не двойные, обычный частокол. Калеными ядрами бревна кололо только так. Дали еще один залп. Частокол изрядно проредили. Народу даурского тоже побили изрядно. Поток стрел стал совсем жидкий.
Тут и ружья стали свою жатву сбирать. Дали несколько залпов и быстро побежали к разбитым стенам. Охотники и якутские казаки рванулись за ними. Но наши побежали не все: часть осталась при ружьях, отстреливая тех, кто собирался сопротивляться. Дауры со стен удрали. Пока наши через их частокол перелезали, те и вовсе из городка рванули, аж пятки засверкали.
Хабарово войско вошло в городище. Городище было не слабое: почти квадратные стены, внутри – вполне удобные срубы; только печи топились по-черному. Домов сто, наверное. Решили там себе отдых дать. Выставили часовых у порушенной стены, а остальные расползлись по домам.
В отличие от городища Лавкая здесь добычи было меньше. Хотя не сказать чтобы совсем не было: нашлось изрядно зерна, немного шелковых рубах, были и серебряные украшения. С убитых сняли добрые брони-куяки, поймали и десятка четыре лошадей. На струге они без надобности, а по суше так очень даже. Решили здесь зимовать. Тем более что по реке вот-вот шуга ледяная пойдет.
Поляков опять хотел бучу затеять, что его обделили. Но тут уже Хабаров рявкнул, что того никто не звал. И коли ему что-то не по нраву, может и проваливать. Поскольку нас было в четыре раза больше, тот заткнулся.
Мы же принялись обживаться. Подновили стены, избы поправили. Пока река не встала, посылали охочих людей за рыбой, за зверем. Мясо коптили, солили. Мололи муку. Здесь опять чужаки отличились: свою долю зерна перегнали в вино, а точнее, в самогон. Честно сказать, наши тоже это делали, только Хабаров сразу отложил часть зерна, которая шла только на еду. К тому зерну приставил своего племянника Артемия с тремя казаками.
По совету бывшего кабального Степана Смоляного стали собирать еловую и сосновую хвою, делать на ее основе настои. Невкусно, конечно, но от цинги спасает. А в зиму цинга здесь – главная напасть.
Недели через две, как мы городок этот заняли, показался от леса отряд всадников, человек девять-десять. Брони богатые, высокие и сильные кони. Луков не видно, копья наклонены к земле. Я уже собирался дать по ним залп, когда подбежал наш толмач. Он был из казаков, но понимал по-монгольски, говорил на бурятском и тунгусском.
– Не стреляй, Кузнец! Видишь, они копья к земле опустили. Это переговорщики.
– Ну, переговорщики так переговорщики. Скажи Ерофею. Он старший, пусть решает.
Тот убежал, а скоро подошел и сам Хабаров.
– Давай, Кузнец, узнаем, чего басурмане хотят.
Взяли мы тоже десяток да поехали им навстречу. Толмача, понятное дело, тоже взяли.
Дауры были важными и суровыми. Я не антрополог, но внешне – типичные монголоиды. На каждом полный ламинарный доспех.
Выехал один. Что-то проговорил.
– Я князь Лавкай, со мной князь Албазы и самые уважаемые воины. Что вам нужно в нашей земле? – перевел толмач.
– Я приказной человек Ерофей Святицкий. Со мной мои ближники. Великий царь всея Руси предлагает тебе, Лавкай, и твоим людям быть под его высокой рукой. Переводи, Прокопка.
Прокоп довольно долго переводил. Наконец князец, зло глядя через бойницы узких глаз, сказал как выплюнул, а толмач перевел:
– Мы не знаем и не хотим знать русского царя. Мы платим дань владыке Богдойскому из небесного рода Айсинь Гёро. Если ты быстро убежишь, то твои люди останутся живы. Если нет, то скоро узнаешь, что значит гнев дауров.
– Ишь, какой грозный, – усмехнулся Хабаров. – А напомни-ка ему, Прокоп, как его воины два раза от наших бежали. И скажи, что сегодня они уйдут живыми только потому, что я переговорщиков не убиваю. И если в ближайшее время они придут ко мне с шертью, я, так и быть, их приму. А после наградой им будет только погибель.
Толмач быстро затараторил на непонятном языке. Я же спокойно поднял ружье и уставил его на Лавкая. То же сделали и остальные. Ошарашенный даур отшатнулся, зло вскрикнул, повернул коня и со всеми своими людьми умчался через неплотный лес к полю.
– Не слишком ли ты круто завернул? – обратился я к Хабарову.
– Не слишком. Тут все ясно. Они враги, а врага нужно уничтожить. Только они не все дауры. Тех много. Эти за богдойцев. Другие, может, и за нас будут.
– А богдойцы, это кто такие?
– Сильное царство, но они далеко. Авось до них и не дойдет. С ними лучше как-нибудь миром обойтись.
– Как же мы с ними миром обойдемся, если их данников побьем?
– А вот когда побьем, тогда и подумаем. Только если мы слабину покажем, точно ничего не выйдет. Понял, Кузнец?
– Понял.
– Вот и не лезь поперек батьки в пекло.
Мы повернули к крепости и небыстро поехали к воротам.
– Тут какое дело… Гостей я жду, Кузнец. Вот как гостей примем, так и двинем за этим князем. Посмотрим, что он нам сможет сделать. А ты пока людьми займись, чтобы не скучали.
На том и порешили. Я опять занимался с бойцами. Строились, чтобы стрелять залпами, чтобы бить пиками. Чтобы было удобнее вести занятия (да и командовать), назначил я десятников и пятидесятников. Точнее, назначил-то Хабаров, а я ему просто людей предложил. Наделали мы еще штук двадцать щитов. На заряжание ружей люди уже меньше минуты тратили. Пушкарей гонял своих, сам учился вместе с ними, и с казаками тоже, лишним никак не будет. В общем, эффект неплохой.
Но для меня важнее было, что дружба у нас растет. Не со всеми, но со многими. С моими закадычными друзьями Макаром, Тимофеем и Трофимом мы уже давно были ближе, чем кровные братья. Постепенно и хитрый Степан вошел в этот кружок. Он, конечно, постарше и из другой песочницы, но после того, как он принял наш поход, как свой, пользы от него было много. И в хозяйстве он был мудрее нас всех, да и с людьми умел ладить.
В общем, даже якутские казаки и охочие стали с нами заниматься: видимо, не понравилось им, как их дауры выстреливали. Опять же, не все: Степка Поляков отговорил, кого мог. Ну, тут уж бог ему судья. Насильно мил не будешь. Эх, свернул бы я этому петушку шею, но Хабаров запретил.
В свободное время делали щиты, мастерили пики. Соорудили кузню. Стал я без торопячки ружья чинить, замки переделывать. Город мы тем временем и совсем обжили. Не только стены обновили, но и укрепили их кое-где двойным рядом. Поставили раскаты (платформы для пушек). Правда, установили только одну пушку, а две другие я использовал, чтобы натаскивать пушкарей. Дом сложили для приказчика даурской земли. Не дворец, конечно, но вполне себе большой дом.
Я решил, что мне нет смысла жить отдельно. Сладили избу вместе с пушкарями. Специально сделал ее побольше, чтобы вечерами народ собирать. Я, конечно, не идеолог, но понимал, что уверенность у людей часто больше пороха значит. Вот и разговаривали мы разговоры. Тоже польза была немалая.
Тем временем зима совсем настала: снег лег глубокий, реку сковало (кстати, не такая широкая она в тех местах, и остров посреди реки). Лед был не до дна, но прочный – метра полтора-два. Морозы стояли лютые. Хорошо, что печи были. А кое-где – например, у меня и у Хабарова – у печей были трубы, и дым не выедал глаза. Знай не забывай дрова подбрасывать.
Но про затаившихся до времени дауров не забывали: на стенах всегда стояли сторожа (хорошо, что теплые тулупы да шапки с рукавицами мы загодя заготовили). Собственно, дауры нам и не давали забыть про себя: то на рыбаков нападут, что на лед пойдут свежую рыбку добыть, то охотников обстреляют. Наши, конечно, отстреливались, но дауры, выпустив десяток стрел, бросались врассыпную и исчезали. Правда, близко к крепости они не подходили.
А жизнь в ней продолжалась неспешная. Хабаров куда-то посылал гонцов, несколько раз куда-то выезжал с десятком казаков, вооруженных по максимуму, и наконец вернулся довольный.
По его словам выходило, что нашел он нам союзников. То есть он их еще в прошлый раз нашел, но сами они на встречу не пришли. Оказалось, что на них напали. Они отбились и к весне подойдут к нашей крепости. Хабаров называл их «солоны» и «хамниганы», или «конные тунгусы».
Солоны уже несколько раз восставали против богдойцев (то есть маньчжуров), но безуспешно. В последний раз они восстали вместе с даурами, но маньчжуры смогли их рассеять, а дауры предали. Теперь солоны горели местью. Хамниганы же воевали с даурами уже больше века. По их словам, всегда. Воины они не особенно сильные, но это конные воины, лучники. Лишним не будет. И числом они сильны, не меньше тысячи. Пока же остается ждать.
За всю зиму случилось только одно происшествие. Точнее, как я бы сказал в прошлой жизни, один срач. Хлеб, который захватили в двух городищах, был разделен по числу бойцов. Выходило изрядно – не только зиму перезимовать, а еще год потом есть.
Только есть такая пламенная страсть, называется пьянством. Наши попутчики перегнали всё в брагу и самогон. Дело хорошее. Я тоже немного нагнал: кузнец я или нет? Змеевик отковал не хуже заводского, самогон настоял на таежных ягодах. Получилось супер. Только никто из наших не забывал, что им еще зимовать.
Попутчики же у нас – птицы вольные, пропили весь свой хлебушек, рыбы и мяса не заготовили. И когда голод припер, пришли к Хабарову «свою долю» требовать. Я как раз у приказчика земли даурской сидел. Пришли, глотку дерут, кулаками размахивают. Хабаров долго смотрел на всё это безобразие. А потом и говорит:
– Не подсобишь ли, брат Кузнец?
– Что хотел, Ярко?
– А выкини их отсюда, коли говорить по-людски не умеют.
Я встал во весь рост. Взял двух дебоширов за шкирки, поднял, стукнул друг о дружку. Потом аккуратно на пол поставил. Они и сползли. Остальные присмирели.
– Так что хотели?
– Дай хлеба, Ерофей.
– Так вам долю выдали. Где ж она?
– Неправильно делили. Мала была доля.
– Что ж ты тогда молчал, Степан?
– Мала доля, – упорно проговорил нежеланный визитер, глядя в пол.
– А я тебе скажу: пропили вы свою долю. Весело прожили, когда мы к зиме готовились. Иль скажешь, тебе не говорили, что с голодухи помрешь? Говорили?
– Говорили, – так же глядя в пол, согласился визитер.
– Так что ты от меня хочешь?
– Будь человеком, Ерофей. Люди голодают. Неужто сердца у тебя нет?
– Про сердце мое вспомнил. Так мы ж с тобой договаривались. Ты мне кричал, что за своих людей сам отвечаешь. Я тебе так скажу, Степан: хлеб я тебе и твоим людям дам только по кабальной записи. И если ты еще хоть раз мне поперек скажешь, я тебя по той записи в закупы продам. Будешь брать хлеб?
– Да ты кто такой! – вскинулся Поляков.
– Как хочешь, – спокойно ответил Хабаров. – Другого слова у меня для тебя нет. Уходи.
Поляков опустил голову. Было видно, как в нём сражаются гонор и желание как-то выжить в зиму. Наконец, голод взял верх.
– Буду, – буркнул он.
На том буча и кончилась. Запись составили. Хлеб выдали. С тех пор якутские казаки (да и охочие) упражнялись вместе со всеми. Я решил, что десятками их ставить будет неправильно. И поляковских, и прочих ставили человека по два в десяток. Потихоньку стало слаживаться.
Прав ли был Хабаров? По мне, так вполне прав. В условиях пока еще враждебной страны выжить можно только вместе, если мы будем единым кулаком. Да, я старался скреплять наши отношения дружбой, но кабальная запись – тоже инструмент вполне рабочий. Особенно для тех, кому доброе слово никак не доходит. Как это: с пистолетом и добрым словом можно добиться гораздо больше, чем просто с добрым словом.
Так у нас сложился полный полк пятисотенного состава. Поскольку Хабаров решал стратегические задачи, я взял на себя работу с войском. Итак, у нас есть артиллерия из трех пушек. Не особенно мощно, но за неимением гербовой пишем на обычной. Есть и кавалерия из полусотни всадников. Их взялся тренировать Трофим, который некогда служил в драгунах в Тобольске; я туда не лез. На них будет разведка, охранение, преследование. Поскольку передвигаются в Сибири в основном по рекам (тем более на Амуре), конница здесь не очень важная часть.
Ударный отряд составили триста стрелков: полторы сотни стреляли, столько же заряжали, а также выступали пикинерами. В принципе, можно было выставить в ряд и двести, но у меня были другие мысли. Два десятка самых ловких я под командой Макара сделал разведчиками-пластунами: не люблю я, когда противник знает, где ты находишься, а ты об этом даже ни в одном глазу. Вот оставшиеся три десятка я решил сделать новым родом войск.
Пользуясь относительным изобилием времени, соорудили мы несколько сотен маленьких ручных бомб. Конечно, до современных гранат им было далеко, но в условиях XVII столетия это было вполне эффективное подразделение. Дополнительно у них были пистоли или самострелы, ну и, конечно, топоры: куда ж без них?
При всех заморочках я находил и время на банальный сплин. Порой, глядя на всё, происходящее вокруг, задавался болезненным вопросом: что я здесь делаю? Опять вспоминались моя мастерская в Северном микрорайоне, уютная квартирка, мама и папа, даже Люда. Вот она играет на гитаре свои ирландские песенки, вот мы пьем какой-то очень вкусный коктейль в кафе «Шоколад» на площади, а вот она ночует у меня дома.
И понятно, что гнать нужно такие мысли ссаной тряпкой, а не выходило. Оставалось надеяться, что мое попаданство как возникло, так же внезапно и закончится. Хотя как там шаманка Ленка нагадала: как Приамурье освобожу от крови – так и вернусь. Ладно, время поворачивает на весну. Отдых кончается.

Глава 8. Гуйгударова крепость

Приказной даурской земли выводил буквы. Отписки, регулярные отчеты отправлялись им и в Якутск, и в столицу. Эти отписки и караваны с ясаком были тем, что от него ждали. До тех пор, пока эти ожидания оправдывались, пока сидел в Якутске его покровитель Дмитрий Андреевич, он мог чувствовать себя хозяином. Да и помощь нет-нет да и поступала по проложенной им дорожке.
От воеводы шли указы. Причем такие, что и выполнить их было трудно, если не просто невозможно. Господь с ними, с указами. На то и есть бумага, чтобы всё стерпеть. Есть указ – будет и отписка. Зато с воеводскими указами шли порох, свинец – это было очень нужное дело. От своих людей шли малые отряды вольных казаков, шли пашенные крестьяне, которых Хабаров уже сажал на землю возле городка Албазы.
Хабаров выводил: «Жил я, холоп государев, с служилыми и охочими волными людми на великой реке Амуре в Албазине-городе. И что у нас похожения нашего было, и о том обо всём государю было писано в отписках к тебе, Дмитрею Андреевичю, и Осипу Стефановичю ».
Эх, богата земля. Очень богата. В двух городках, что захватили казаки, да по улусам, которые поблизости лежали, много добра добыто. И меха богатые; правда, не так много, как хотелось бы. Ясыри-пленники говорили, что мало мехов потому, что они уже дань богдойцам отдали. Только там много чего было кроме мехов. Тканей шелковых и камчатых было много. Богатство великое.
Хабаров всё по чести между казаками разделил. Как уговаривались, больше половины ушло в Якутск. Что-то в государеву казну, а что-то и воеводе. Но и то, что осталось, было не мало. Вон, почитай, полвойска в красных рубахах из тех тканей ходит. Было и серебро. Что в монетах богдойских, а что и в украшениях. Железа было много. Тут работы дружку Онуфрию подвалило. Из того железа воям стал он брони делать. Теперь почти все в сильных бронях. Сразу и не пробьешь.
А потом всё тяжко стало. Князцы даурские, что в этих местах правили, стали людишек своих улусных сгонять, городки жечь. Пластуны говорили, что на два дня пути никого вокруг не осталось. Хлеба становилось всё меньше. Не собирался ясак. Зато больше становилось даурских разъездов, шныряющих вдоль реки, подбирающихся всё ближе к крепости.

* * *

Да, весна выходила совсем не радостная. Пропадал или в кузне, или перед стенами на учении бойцов. О том, чтобы выспаться вдосталь, даже не мечтал. И главное, ведь никто не заставлял. Сам себе дела придумывал. Зачем? Кто ж его, в смысле меня, знает. К Гималаям дел постепенно стало добавляться отсутствие хлеба. Ну, не полное отсутствие, но меньше стало хлебушка. А вышло это так.
После поражения под Албазином дауры в прямые стычки не вступали, хотя шастали вполне активно, а при возможности обстреливали наших из луков. И то не все. С какими-то их родовичами мы и вовсе мирно жить стали. Они к нам в город ходили. Привозили зерно, мед, рыбу. Меняли на железные изделия. Больно им моя работа приглянулась.
С одним даже сдружились. Зовут Олонко или как-то так. У дауров за кузнеца идет, только не очень умелого. Поначалу у меня серпы и всякие другие хозяйственные вещи правил. Общались мы знаками, особенно первое время. А потом и он немного русских слов узнал, и я по-даурски стал немного балакать. Говорит: возьми учиться. Подумал я: почему нет? Дел у меня много. Будет помощник. Дал он клятву, что вредить ни мне, ни другим русским не будет. Стали работать вместе. Он мне всё сестру свою сватал, но как-то не срослось. И в своем мире не женился, а здесь подавно не до того.
И такие друзья у многих казаков завелись. А у кого-то и подруги: дурное дело-то нехитрое. Особенно много их завелось у Смоляного. Он по несколько дней в их улусах жил; на их языке, как на родном, говорил. Таскал к ним всякие поделки, игрушки детишкам. Возвращался часто с отрезами тканей, пьяный и довольный. Я был не против такой дружбы. Чем больше друзей, тем меньше крови, тем ближе к завершению мой квест.
Только сильно это не нравилось начальникам их, князьям. Как-то ушел после работы и ужина Олонко домой. А на следующий день не явился, и на другой не пришел. А на третий к крепости подкинули ночью куль из шкур. Наши развернули – и застыли: в том куле головы дружков наших даурских. Не всех, но многих. И мой Олонко там.
Потом все жители близлежащих селений исчезли, а сами городки и стойбища сожгли. Нет данников – нет и хлеба. И много чего нет помимо хлеба. Смоляной всё кричал, чтобы мы прямо сейчас на иродов шли. Но Хабаров запретил. Сказал, что они свое получат. И за наших друзей сочтемся, но тогда, когда час придет.
А с хлебом становилось всё хуже. Хабаров поселил уже десять семей пашенных крестьян возле Албазина. Но те только весной вспашут землю, а урожай соберут осенью. Пока же приходилось обходиться старыми запасами да тем, что изредка присылал брат Хабарова, Никифор.
Надо было двигаться дальше. Дауры еще далеко не сломлены. Даже Албазы с Лавкаем и частью своих людей успел сбежать. Сидя в крепости, много не навоюешь.
Еще в конце февраля стал Хабаров рассылать конные разъезды и пеших разведчиков-охотников в разные стороны. Картинка вырисовывалась нерадостная. Все поселения почти на два дня пути конного разъезда сожжены, люди бежали или согнаны. Как рассказали немногочисленные пленные, захваченные в одном из уцелевших городков, все силы дауров, что живут на верхнем Амуре, ушли в сильную крепость князя Гуйгудара. Там сейчас войско трех князей: самого Гуйгудара, князцев Олемза и Лото-дия, да остатки сил нашего знакомца, князя Лавкая. Пленные говорили про «тьму воинов», то есть десять тысяч. Но думаю, что реально их меньше. Максимум тысяч пять. Хотя для нашего войска в пятьсот человек оно тоже совсем не мало.
Но хочешь или не хочешь, а двигаться надо. Хабаров это понимал не хуже меня. Уже в конце апреля велел он смолить струги, ладить новые. С союзными тунгусами договорились, что они пойдут берегом. Мы же, оставив в городке крестьян и полсотни казаков, уже в первые дни лета загрузились на струги и двинулись вниз по реке. В поход вышло почти полтысячи казаков на десяти стругах. На головном корабле установили три пушки, больше у нас просто не было.
Вновь под деревянным днищем шумит амурская вода. Мимо медленно плывут заросшие соснами сопки, распадки, заливные луга. Даже не верится, что в эти мирные, полусонные земли мы несем огонь и смерть. Зачем? Не знаю. Несет по миру ветер пылинку, тянет дух земли меня через горнило или через что там духи обычно тянут.
Через пару дней пути показался городок. На крепость он походил мало, но решили пристать. Хабаров решил. Строго говоря, только время потеряли. Городок был брошен, дома частью порушены, частью сожжены. Охотники пошарили по округе. Нашли одну бабу-даурку и двух юнцов. Расспрашивал их Хабаров. Всё же я, человек XXI столетия, да еще и измученный совком и нарзаном, всех прелестей средневекового допроса постичь не могу.
Но инфа была важная. До Гуйгударовой крепости еще больше полдня пути. А в самой крепости собрались все воины четырех племен, самые сильные шаманы. И даже великий князь-шаман Лотодий. Про князя мы уже слышали, а то, что он шаман, узнали только сейчас.
До общения с Ленкой я бы эту инфу мимо ушей пропустил. А тут и не захочешь – поверишь. После того случая я нет-нет да и стал замечать похожих цветных змеек, которые тогда от Ленки исходили. Только они могли быть не обязательно зеленые. Видел синие, коричневые. И идти они могли не только от человека, но от дерева или просто места.
Как Ленка говорила, духи во всякой вещи живут, только говорить с ними не все могут. И не дар это, а выбор духа. Уже перед самым отъездом из Илима стал я ее спрашивать, что это за канитель такая. Она так серьезно на меня посмотрела и сказала: «Ты теперь стал духов видеть. Только говорить с ними не умеешь. Подожди, духи сами с тобой заговорят».
Ага. Радости полные штаны. Теперь еще здесь шаманы. И главное, не понятно, чего от них ждать.
Решил я еще раз сам поговорить с бабой даурской. Хабаров разрешил. Только, говорит, толку тут нет: она всё, что знала, нам рассказала. Ну, думаю, рассказала она то, что вы спросили. А я про другое спрошу.
Зашел в избу, где пленники сидели. Ох, мама дорогая, совсем избитые все. Жестко казаки спрашивали. От меня пленники по углам шарахнулись. Баба та и совсем в уголок забилась, руку выставила и шепчет что-то. Пригляделся: и от нее змейки летят. Белые. Ко мне летят. Только не долетают, разбиваются.
Я ей и говорю, на даурском говорю, может криво, но, надеюсь, понятно:
– Я тебе не враг. Просто говорить хочу.
– Ты лоча (русский)! Вы для всех дауров – смерть.
– Нет, – говорю. – Мы хотим мира с даурами. Хотим торговать. Только князья ваши его не хотят. Не буду я тебя убивать.
Наклонился я к ней. Она аж дрожит вся. Я фляжку достал с хлебным вином, ей протягиваю. Показываю: дескать, пей, хорошо будет. Сам отхлебнул, ей дал.
Пока с бабой разговаривал, мальчишка ко мне сзади подкрадывался. Думал, не вижу. Сейчас. Подождал, пока совсем рядом окажется, да и смахнул его в сторону. Не крепко, но на пару метров он отлетел. «Не балуйся, – говорю. – Если всё, что мне нужно, скажете, отпущу вас к своим». Мальчонка смотрит на меня зверем: не верит. Оно понятно. После того гостеприимства, что им казаки устроили, я бы сам не поверил. Такой вот высокий сибирский политик.
Я опять к бабе: «Расскажи про шамана. Кто он?» Она зажмурилась. Потом говорит: «Скажу». И полилось. В общем, этот Лотодий служит великому духу по имени Харги. Дух этот страшный и хитрый. Людям вредит, насылает болезни, смерть. По словам даурки, с помощью этого духа (думаю, что банального яда) этот самый Лотодий князя племени дубочен убил. А сам стал князем. Он может, по словам моей собеседницы, навести сон, сделать слабыми. Короче говоря, кино и немцы.
Сам бы посмеялся. Но лучше я посмеюсь потом, когда мы этот городок Гуйгудара возьмем. А еще та баба под конец, как захмелела, стала говорить, что в крепость приехало полсотни гонцов от богдойского царя Шамшакана. И у них такое же оружие, как у казаков. Вот об этом Хабарову знать стоит. Нарваться на полсотни стволов, когда нас и так в пять-шесть раз меньше, совсем не весело.
Рассказал Хабарову про богдойских посланников. Кое-как уломал его отпустить пленников. Он на бабу ту уже глаз положил. Хотя в то время зазорным оно не считалось, но мне было неприятно. Сказал, что я им слово дал, он и отступил: к слову казаки относились серьезно. Про шамана говорить не стал: засмеют, а толку не будет. Вывел я даурку и ребятишек за городок, дал им по краюхе хлеба да отпустил. Авось дойдут. Мы же переночевали и поутру снова вниз по реке пошли.
Я не стал бы рассказывать про обычную стоянку у покинутого даурского городка, если бы не сон, странный, ненормальный. Снилась мне поляна в лесу. И день такой ясный, солнечный. Сквозь деревья гладь Амура поблескивает. Вдруг резко стемнело, ветер поднялся. А на поляну, прямо на меня, выходит большой – нет, гигантский – тигр. В холке не меньше двух метров, а длина – метров пять, если не больше: как-то не пришлось померить. И смотрит на меня так пристально. Не нападает, не рычит.
И я почему-то чувствую не страх, вполне нормальный при встрече с такой киской, а не знаю, как сказать… Наверное, любопытство и приязнь к этой кисе испытываю. Внезапно понимаю, что слышу слова. Как с тем стариком, который Хозяин. Не на каком-то языке, а просто в сознании они рождаются. Киса говорит или не киса, не знаю, но говорит со мной.
Харги, говорит, силен, а его слуга опытен. Но Харги живет в высшем мире. На земле его власть слабеет, а на реке и возле нее я сильнее, чем он. «Не бойся. Твоя рука будет твердой». И опять шум ветра. Вместо тигра стоит знакомый старик. Сердито так смотрит и говорит, чтобы ружье всегда заряженным держал. Я удивился: к чему это он? Тут и проснулся.
Вовремя: подступал рассвет. Хотелось подумать над сном, но увы: было пора грузиться на корабли. Про ружье я не забыл. Хоть и не особенно это хорошо – долго порох на полке держать, но решил, что зря мой старик ругаться не будет.
Гуйгударова крепость показалась только к вечеру. И вправду крепость. Земляной вал высотой, наверное, метра три. На нём двойной ряд частокола. И тянется эта приблуда метров на триста-четыреста только одна стена. Вокруг стены ров. Пустой или нет, со стругов не видно. В земляной насыпи прорыты проходы, тоже загороженные чем-то. И это только город. А над городом возвышается типа детинец на искусственном холме. Деревянная крепость, стены и башни глиной обмазаны, чтобы не подожгли. Видно, что к драке товарищи князья готовились серьезно.
Но до крепости еще добраться нужно. Войско даурское – не всё, но с тысячу воинов точно – собралось на берегу. Стрелы в нашу сторону мечут, пока вроде бы не долетают, но приятного мало. Наши щиты подняли. За щитами гребцов укрыли и пошли к берегу.
Тут на берег выскочило диковинное нечто, издалека не поймешь. Одето в какие-то шкуры, ленточек всяких пестрых куча, как тогда на Ленке. Блин! На Ленке! Это же шаман! И точно, от этого «нечто» к нашим стругам поползли какие-то серые, неясные змейки. Вроде бы свет, а вроде и темный. Даже на взгляд, во всяком случае мой, они казались липкими, неприятными. Эти змейки поднимались по бортам, впивались в тела моих соратников, исчезая в них.
– Ох, что-то совсем сморило, – проговорил полузнакомый детина из охочих казаков и опустился прямо на палубу.
Мама дорогая, они же засыпают! А корабли идут к берегу, прямо в руки дауров. Я тоже ощутил какое-то давление. Казалось, что устал, будто кросс пробежал по пересеченной местности. Но, видимо, оно было намного слабее, чем у других. Терпеть трудновато, но можно. Пригляделся. Змейки эти противные в меня войти не могут, но вокруг так и роятся. А шаман продолжал выплясывать на берегу. Я как сквозь воду, с трудом, достал ружье. Ведь знал же, старый гад, нет чтобы словами предупредить.
Долго целил в злого плясуна. В глазах рябило. Я сжал зубы так, что аж десны заболели. Рябь отступила. Получи, гад!
Мужик в странной одежке вдруг споткнулся и упал. Среди дауров раздались крики ужаса. Ветер, пронесшийся над рекой, словно сдернул сонную пелену. Казаки вскинулись, разрядили свои ружья в противника. Крики ужаса сменились воплями боли. Дауры шарахнулись от берега и побежали.
Мы поспешили высадиться на берегу. Поскольку враг оставался поблизости, мы с моими парнями-пушкарями сразу начали устанавливать на подвижные лафеты пушки, а Хабаров стал выстраивать бойцов. Всё как обычно. В первый ряд ростовые щиты. За ними – стрелки и подавальщики, далее – копейщики.
Едва успели выстроиться, оставшиеся за стеной конные дауры кинулись на нас, но не успели проскакать и половины расстояния, как мои парни дали первый залп картечью. Разрядили полсотни пищалей наши стрелки. Дауры не выдержали и повернули назад. Наши побежали за ними в надежде ворваться в крепость, но опоздали. Деревянная решетка, прикрывающая вход, опустилась, а в казаков полетели со стен тучи стрел. Теперь уже нам пришлось отступать, прячась за щитами. Интересно, а пищали богдойские не стреляли. То ли соврала баба даурская, то ли не захотели богдойцы за дауров встревать.
Отошли мы недалеко. Тут уже постарались мои ребятки. Один подавал ядра, другой заряжал. Я работал за наводчика. Не с первого выстрела и не со второго, но башня с проходом в город стала осыпаться, доски отлетали в стороны. Наконец рухнули и ворота. Уже после первых выстрелов дауры стали бежать со стен, а наши, воспользовавшись этим, подобрались совсем близко. Как только ворота рухнули, казаки ворвались в город. Мы тоже покатили в ворота свои неуклюжие, но мощные агрегаты.
Я, конечно, не Суворов, но готов повторить про «тяжело в учении – легко в бою». Походный шаг мы отрабатывали еще в Усть-Куте, а потом в Албазине. Теперь несли щиты копейщики, а следом шли стрелки. Дауры попытались отбить стену, но пиками их быстро отбросили на несколько метров, а стрелки обратили в бегство.
Хотя как в бегство. Город был довольно плотно застроен. Избы шли плотнее, чем в Якутске, и избы крепкие. Из каждой избы, из-за каждой изгороди в нас летели стрелы. Спасали щиты и прочные доспехи, которые я, не ленясь, лепил в Албазине. В ночи, в сполохах пожаров продолжалась битва.
Вдруг сзади раздались крики и топот копыт. «Пипец», – успел подумать я. Но пипец был преждевременный. Подъехавший воин, явно предводитель, спешился и приветствовал Хабарова. От дауров я бы их отличить не взялся, но сами они, видимо, легко решали кто есть кто. После обмена несколькими фразами союзник вскочил на коня и указал своим на город. В сторону еще сражавшегося даурского города полетели сотни стрел. Это стало последней каплей. Дауры бежали в крепость. Город остался за нами.
Казаки и союзники кинулись добывать хабар. В еще не растаявшей ночи люди ходили по брошенным избам, отбирая серебро, ткани, меха. Оружие тоже собирали. Особенно брони. По старому обычаю добытое свозилось в общую казну, а потом уже делилось между всеми бойцами. Потому на грабеж пошли не все. Часть осталась стеречь выход из крепости. Мы тоже остались у пушек, и не зря. Лишь только ночь сменилась утренними сумерками, из ворот цитадели рванулись даурские воины. Их всё еще было больше, чем нас.
Союзные тунгусы бросились на дауров. Началась сшибка. И те, и другие были совсем не мастера пешего боя, но в городе на лошади не очень удобно. Кто-то пытался биться конным, кто-то спешился. О каком-либо построении речи не шло. Была огромная свалка, крики, стоны, мельтешение людей. Дауры медленно, но верно продавливали наших тунгусов. В конце концов те бросились врассыпную, оставляя трупы своих родичей вперемешку с мертвыми даурами.
Но мы тем временем успели выстроиться. Щиты, пищали, пики, даже пушки были готовы к схватке. Тем более что расстояние было совсем малым, шагов сорок. Мы стояли перед избами, а от крепости по пустому пространству катил вал дауров. Впереди шли воины в дорогой броне с копьями наперевес, с саблями. За ними бежали остальные, пытаясь стрелять из луков. Честно сказать, жутковато было. Казалось, доберутся сейчас до нас и сметут. Но строй – великая сила. Собрался, крикнул своим, чтобы стреляли.
Мы успели дать один залп из пушек картечью. Даже без наводки смело  первый ряд, проломило дорожки в даурской массе. Пищали добавили смертей. Но дауры перебирались через завалы мертвых и упорно лезли на щиты. Настал черед копейщиков.
«Бей!» – раздался крик пятидесятников, когда даурский вал, изрядно прореженный пальбой, докатился до щитов. Копейщики ударили почти одновременно. Раздались крики. Дауры пытались пробить щиты, но казаки умело орудовали своими копьями, отбивая яростные, но неумелые наскоки. Тем временем стрелки успели перезарядить ружья. Теперь стрелять залпами было опасно: можно было задеть своих. Но даже разрозненная стрельба была весьма действенной: то здесь, то там падал очередной даурский боец, пораженный свинцом.
Но дауры упорно лезли вперед. Уже не менее десятка раненых казаков оттянулись в задние ряды. Их место заняли новые бойцы. Мы с пушкарями тоже, откатив пушки, ринулись в драку. Ярость пьянила не только дауров, хотя потери наши были несравнимы. Но и число дауров было велико. Несмотря на множество жертв, дауры продолжали давить на щитоносцев. Ряд щитов уже изрядно прогнулся во многих местах.
Спасением стали наши союзники, которые вновь бросились на своих врагов. Атака израненных, усталых, но злых и воинственных тунгусов на своих вековых врагов стала последней каплей: дауры побежали обратно к крепости. Наши кинулись вслед.
На этот раз успели ворваться в крепость. По крайней мере, первый десяток заскочил, а с ним еще человек пятнадцать тунгусов. Дауры наседали. Один казак и человека три тунгусов упали, пробитые стрелами, но проход удержали, а после подоспели наши и началась свалка. Зажатые в небольшой цитадели, дауры метались, пытаясь вырваться из плотного кольца, падали, пораженные стрелами и пулями, рассеченные мечами и топорами.
Похоже, что даурские владыки в этой части реки погибли все. Наконец оставшиеся живыми стали сдаваться. Сначала один, потом другой бросали оружие и садились на корточки, опустив голову. В какой-то момент я осознал, что махать саблей больше нет необходимости. Гуйгударова крепость пала.

Глава 9. Путь в страну очан и другие события

Все следующие дни мы приводили крепость в хоть сколько-нибудь божеский вид. Жить здесь, делать крепость своей никто не собирался. Хоть и была она посильнее крепости Албазы, которую все уже звали на русский лад Албазинской крепостью, но запах смерти, своей и чужой, слишком впитался в эти стены. Пересидеть еще ладно, а жить – увольте.
Тунгусы собрали своих павших, мы – своих. Похоронили так, как принято. Дауров же, которых было множество, просто снесли в ров и там сожгли. Мерзкий запах горелых тел еще несколько дней висел над городом. Но оно лучше, чем трупный яд, который пошел бы от разлагающихся мертвецов. Да и союзные тунгусы торопили. По их поверьям, непогребенные враги после смерти превращаются в злых духов. Они воруют живых и пьют из них кровь. Оно, конечно, суеверия, но проверять мне не хотелось.
В то же время произошло событие, важное и странное. Когда мы вышли из крепости, чтобы похоронить своих павших (к счастью, немногочисленных), показался отряд людей, по одежде сильно отличающихся от местных. Необычные шапки, узорные ткани рубах и кафтанов, высокие и статные лошади, явно дорогие брони. Кроме сабель были у них и ружья, сплошь фитильные.
Один из них подъехал к нам. Безошибочно определил в Хабарове главного и начал что-то лепетать. Если даурский язык и речь тунгусов мы как-то понимали, то речь важного гостя не поняли совсем. Хабаров велел позвать пленника, который знал язык гостей. После некоторой заминки нашли и такого, благо пленников у нас было больше четырех сотен.
С переводчиком-толмачом беседа пошла лучше. Тоже не совсем, поскольку русского языка толмач не знал, а мы на местном говорили не особенно, но всё лучше, чем ничего. Гость говорил небыстро, а толмач переводил. Суть была такова, что они – посланники от великого царя маньчжуров, или богдойцев, Шамшакана. Собственно, как я понял, сказано было «Сына Неба, Великого богдыхана Шуньчжи». Только разницы нет. Шамшакан так Шамшакан, даурам так проще говорить.
Тогда Хабаров стал выяснять, почему те не участвовали в сражении. Объяснение иноземца было простое. Они только наблюдатели. Их царь запретил им участвовать в сражении. Он желает с русскими не сражаться, а торговать. Хабарову такой оборот очень понравился. Он сказал, что и русский царь (Великий государь всея Руси) тоже жаждет торговать с царем Шамшаканом. Ну и, как положено, одарил посланников. Кстати, в основном мехами и моими изделиями. Это было забавно, поскольку меха и так изначально предназначались маньчжурам, а моими изделиями мы их данников и побили. Но политика – удел Хабарова. Я туда не лез. Послушал, и ладно.
Гости, долго кланяясь, пятились задом к своим коням, но, сев на них, скрылись почти мгновенно. Мы же вернулись к печальной церемонии. Честно говоря, отделались мы в тот раз малой кровью: десяток бойцов потеряли да с полсотни раненых. Конечно, жалко каждого. Но дауров полегло не меньше тысячи. Сколько их сгинуло от ран, даже предположить страшно. Да и союзники наши потеряли сотен пять. Спасали щиты, брони, выучка, оружие огнестрельное выручало. Но это здесь, а как дальше пойдет, сказать трудно.
Добычу мы взяли изрядную. В хорошо сделанных куяках (бронях на монгольский манер) были теперь все. Обзавелись и саблями в придачу к привычным топорам. Тканей шелковых множество свертков, серебро, меха, хлебные запасы. Не хватало только пороха и свинца. Мы за битву едва не треть всего запаса израсходовали. Еще пара таких сражений – и останемся мы без огненного зелья.
Щедро расплатились с союзниками. Казаки тоже щеголяли в шелковой одежде, звеня добытым серебром, хвастаясь саблями с искусной насечкой в богатых ножнах.
Держать в городе множество пленных было не особенно разумно. Потому Хабаров отобрал из них самых родовитых и отправил их гонцами с приказом передать, что готов отпустить всех за выкуп. А если дадут шерть, то и за ясак. Уже через несколько дней стали подходить дауры с выкупом. Мехами платили редко, ссылаясь на то, что меха уже отдали богдойцам, как бы не тем самым, которых мы с честью отпустили.
Зато платили серебром. Частью слитками, частью монетами с непонятной надписью, скорее всего китайскими. Немного везли и золото.
Пленных воинов отпустили. В городе стало спокойнее. Поначалу я удивлялся, что взятых в плен женщин даже не пытались выкупить. Потом вспомнил, что в степной традиции (а в этом плане дауры были степняками монгольского корня) женщина – имущество, а выкупались люди, то есть воины. Казаки активно пользовались этим имуществом. Правда, не только утоляли самцовое естество, но пользовали их в качестве портних, прачек и для тому подобных женских дел. Впрочем, кто-то брал даурок и себе в жены. Других девок в Приамурье они не видели, а вернутся ли живыми, пока не знал никто.
В городе Гуйгудара пробыли больше месяца. Отходили от битвы, залечивали раны, пополняли припасы. Хабаров отправлял отряды вниз по Амуру и по реке Зее, где, по словам пленных, жили дауры. Казаки занимались привычным делом: собирали ясак, приводили под шерть. Делали так, как могли. Где-то мирно, а где-то и совсем не мирно.
К сентябрю Хабаров смог отправить караван с ясаком в Якутск. Кроме мехов, серебра и прочего отправил он письмо с просьбой прислать пороха, свинца и хлеба – того, в чем войско нуждалось. С караваном отправил своего ближнего человека, Третьяка Ермолаева.
Я тоже отправил своего доверенного человека – Степана Смоляного. Ему было особое задание: объехать всех моих людей, оставленных на Лене и в Илиме, и сказать, что скоро их услуги понадобятся. Какие, я пока сам не знал. Но сеть стоит проверять и поддерживать в рабочем состоянии. Каждому человеку вез он небольшой подарок. Не столько для корысти, сколько с напоминанием: помним, уважаем.
Сами же мы загрузились на корабли, частью еще якутские, частью построенные уже на месте, и продолжили путь по Амуру. В поход пошли менее четырех сотен бойцов. Часть Хабаров решил оставить в городке Албазине, а части повелел острог строить возле впадения в Амур реки Зеи, чтобы если что, можно было отсидеться. Пушки же и пищали взяли с собой.
За Зеей улусы даурских князей пошли реже. Начиналась страна народа дючеров.
Когда проплывали по Амуру близ Зеи, я чуть в воду не бросился. Это место я помнил более чем хорошо. В мое время здесь был город Благовещенск. До революции он был крупнейшим экономическим центром в Приамурье. Еще в мое время там стояли могучие здания торговых домов Чурина, Бабинцева, Касьянова, Кунста и Альберса. Напротив него высились дома китайского Хейхэ.
Некогда Хэйхэ был маленькой рыбацкой деревушкой. Но за постсоветские годы вырос в настоящий город, куда наши частенько наведывались даже из Хабаровска: кто жене шубу купить подешевле, кто еще чем-то разжиться. Я ездил туда просто пожрать китайской еды. Ну нравится она мне.
Пока же здесь стоял последний даурский улус, давший шерть русскому государю, да шумели нетронутые сосны. Дальше начинались улусы враждебного даурам, а теперь и нам, народа.
Дючеров было меньше, чем дауров, но их сила была в другом. Они были ближайшей родней маньчжуров-богдойцев. Собственно, те маньчжуры, что не пошли в поход с их князем Нурхаци, и стали дючерами. Такое родство защищало их от дауров. Оно же позволило сделать своими данниками все остальные амурские народы: гольдов, гиляков, бираров и прочих. Кто-то, как бирары, просто бежали от реки. Теперь они жили в мелкосопочнике перед Становым хребтом. Другие народы покорились, платили дючерам дань.
Сами дючеры часто служили в армии старших родичей в качестве вспомогательной силы. Об этом я знал не столько от языков или пленных, сколько из умных книжек XXI века. Идти на дючеров и избежать конфликта с маньчжурами, как мне казалось, невозможно.
Но Хабаров считал иначе. Мы много говорили с ним перед походом. Вроде бы всё разумно. Ведь посланцы богдойского царя сами сказали, что тот приказал с русскими не воевать. Видимо, считал Хабаров, у тех своих проблем выше крыши. В чём-то он был прав.
В тот период, насколько я помнил, в Китае началась замятня, которая длилась лет десять, а то и больше. Сначала восстали китайские князья, потом, кажется, воевали регенты после смерти старого богдыхана и воцарения мальчика Суанье, будущего великого императора Канси. Всё так. Взгляд маньчжуров устремлен на юг и восток. Но размеры их войска так велики, что выделить несколько тысяч воинов для похода в северные земли они вполне могли.
Однако главным был Хабаров. А у него кроме добычи были и другие резоны. О них он и сказал. Это сегодня мы говорим о двойной морали, о лицемерной политике. В Сибири той поры до такого чуда еще не додумались. Принесшие шерть, кроме всего прочего, получали не только сомнительное право платить ясак в казну царя, но и вполне реальное право требовать защиты. Дауры теперь по большей части были нашими данниками. Потому требовать защиты от своих исконных врагов, дючеров, они имели право. И не только имели право, но требовали.
В принципе, и дауры, и дючеры, как и все их данники, нам были глубоко параллельны. Хотелось просто создать безопасное пространство, где можно удобно устроиться. Но, вмешавшись в местную политику, в приамурские разборки, Хабаров, а вместе с ним и мы все, уже не могли действовать как угодно. Даже джокер не свободен от правил игры.
И вот мы шли в новый поход, еще толком не закрепившись на прежних землях. Мне это жутко не нравилось. Но, как мне казалось, важнее быть вместе, чем отстаивать свою правду. Одна голова – хорошо, но две во время похода – хуже.
Первые дни мы шли вдоль почти пустых берегов. Пару раз попадались брошенные стоянки и покинутые городки. Местные в бой не вступали, но и от переговоров уклонялись. Стоило нам набрести на живое стойбище или городок, направить суда к берегу, как жители бросались прочь, оставляя всё свое добро казакам. Получалось, что казна наша росла, а вот дальнейшая судьба оставалась неопределенной.
Мне казалось разумным попробовать договориться с дючерами. Какой-нибудь пакт Молотова – Риббентропа с ними заключить. Типа вы наших не трогаете, а мы к вам не ходим. Пока закрепиться в низовьях Амура. А там, накопив силы, попробовать поиграть по другим правилам. Но я человек другого времени, да и задача у меня другая. Хочется живым остаться.
Для Хабарова всё было проще. Есть противник – его нужно привести к покорности или уничтожить. Схваченные пленные ничего особого сообщить не могли. Сами они были не из дючеров, а больше из их данников. С ними Хабаров был вполне ласков, поскольку видел в них будущих союзников, как конных тунгусов-хамниганов в борьбе с даурами.
Так и шли мы вниз по реке, которая становилась всё больше и больше. В месте, где с правой стороны в Амур впадала огромная река, которую местные называли Шингала, а мне привычнее было Сунгари, начались городки дючеров. В отличие от дауров срубы здесь были проще: скорее землянки с крышей, чем избы. Но городки вполне себе населенные, чуть не по сотне домов в каждом. Стены бревенчатые, вышка стоит сторожевая, тоже из дерева.
К сожалению, и здесь политика была традиционной. Мы подплывали к городку, переговорщик в хорошей броне и со щитом подходил на лодке ближе к берегу, требуя от дючеров покорности и ясака. Взамен тем обещались защита от врагов и покровительство Великого государя всея Руси. Поскольку же врагов кроме нас у дючеров в тех местах особо не водилось, а покровительствовала им южная держава, то ответ был очевиден: в переговорщика летели стрелы. Тот возвращался, а к берегу уже двигались все восемь стругов. Давали залп из пушек и пищалей, после чего высаживались и «имали ясак погромно», что, по совершенно непонятным причинам, нам любви дючеров не добавляло.
С каждым следующим городком, а таковых было множество, напряжение нарастало. Дючеры при виде нашей флотилии отходили от берега, но не исчезали, а шли следом. Через три дня пути, уже в октябре, мы покинули места дючерских улусов и вышли к их то ли данникам, то ли союзникам – очанам.
В мои годы, то есть в том мире, что я покинул, здесь бы вилась дорога Хабаровск – Комсомольск с поворотом на город Амурск. Эх, как захотелось остановить машину, вылезти, размять ноги после многочасового сидения за рулем. Вздохнуть полной грудью и отправиться в придорожное кафе.
Я не сноб. Устраивать перекус в таких кафе на трассе мне страшно нравится. Как правило, поставщиками здесь становятся совсем не гигантские ретейлы с их стандартно-замороженной продукцией, а местные люди мимо бухгалтерии. Потому и рыба там свежее, и пирожки с пылу с жару, даже папоротник-орляк они готовят как-то по-домашнему.
Вспомнил кафе – опять потянуло на ностальгию. Вспомнились родители и почему-то Люда. Что за напасть? И главное, нашел время. Тут едва вырвались, да и не факт, что вырвались, от дючеров, а я сопли себе вытираю. Брр.
В стране очанов Хабаров решил останавливаться на зимовку. В самом деле, понятно, что плыть дальше, когда по реке вот-вот пойдет ледяная шуга – не самая лучшая затея. Была и проблемка. Дючеры, как и дауры, пахали землю, сеяли хлеб, разводили всякие огородные дела, держали скота изрядно. А вот очаны были рыболовы и охотники, никакого другого хозяйства не вели. Разве только травки и коренья по тайге собирали. Всё же мы изрядно к северу забрались, здесь земля родит не особенно.
Словом, пристали к берегу. Струги вытащили и на горку затянули. Стали на горке рубить острог. Даже не острог, а, скорее, зимовье. Нарубили крепких сосен, набили столбов, к столбам закрепили изгородь, ворота сладили, башню сторожевую поставили. Острожек небольшой, где-то метров тридцать или, как тогда говорили, полста шагов. Внутри амбар для припасов, избу для ясака, приказчикову избу поставили. Да и всё. Остальные селились за стенами.
В принципе, мне это опять очень не нравилось. Похоже, что я превращаюсь в брюзгу. Стоит обратиться к штатному психологу. Ну, когда они появятся. Пока же всё было как-то совсем не по фэншуй. За такими домами нападающим прятаться – самое милое дело. Но рубить большой острог, с башнями и раскатами – тоже не очень веселое занятие. Тем более что Хабаров на второй же день отправил чуть не половину казаков малыми отрядами по местным улусам за ясаком. Чувствовал я себя капитаном Смоллеттом из мультика про остров сокровищ: мне всё не нравилось.
Но принцип, что лучше плохая голова, чем две, спорящие друг с другом, решил не нарушать. На всякий случай я держал всех своих пушкарей, как сказал бы наш сержант в годы срочной службы, в состоянии повышенной боевой готовности. Пушки выкатил на пригорок, чтобы в любую сторону их сразу же направить, поблизости велел положить порох, ядра, картечь. Только двоих из десятка отпустил строить нам общую избу.
Сам же только и делал, что смотрел, в порядке ли у моих мушкеты, сабли, топоры. Казаки только посмеивались, но недолго. Еще только заканчивали городить острожную стену, как на Амуре показались огромные лодки с людьми, явно не мирно настроенными, а из лесу выбежало множество людей. Вооружены они были кто чем.
К счастью, мой психоз хоть частично передался остальным и даже Хабарову. Все, оставшиеся в еще недостроенном остроге, успели укрыться за стеной и зарядить ружья.
Мои молодцы особенно отличились. Сразу успели выстрелить по подступающим к берегу лодкам. Еще немного, и те ушли бы под крутой бережок, и всё – мертвая зона. А так из трех лодок две изрядно проредили от избыточных пассажиров, а одну и вовсе к рыбкам отправили. Оставшиеся стали быстро грести на противоположный берег. Мы же успели еще и пушки перезарядить.
Тем временем все оставшиеся казаки палили в наступающих противников. Те пытались укрыться в овражках, но выходило плохо. Уже изрядно павших было видно на поле. У нас тоже были раненые: не все безболезненно добрались до ограды. Ранения нетяжелые, но приятного мало. Погиб, пробитый стрелой, илимский казак Никифор Ермолаев. Жалко. Он был отменным стрелком, да и мужик невредный.
Но дючеры или еще кто уже притормозили, а после того, как мы еще раз разрядили пушки, на этот раз в сторону леса, те просто побежали. Хабаров взял с собой семь десятков казаков и пошел на вылазку.
Мы остались в крепости. Дючеров гнали до самого леса. Захватили десятка три пленных.
После боя расспросили. Это были те самые дючеры, что шли за нами еще от реки Шингола. С ними их очанские данники. Всего, по словам пленных, тысяча человек. Честно сказать, думаю, что намного меньше. Побили мы в тот раз, наверное, сотни полторы. Остальные рассеялись.
На следующий же день, когда наши еще не совсем отошли от схватки, к берегу причалила лодка. Сидящие в ней четыре мужика громко кричали на своем языке, всеми силами показывая, что идут с миром. Пустили их к острогу. Оказалось, посланцы от очанского князя Кечи. А в лодке – соболя и рыба для выкупа пленных.
Хабаров вышел к посланцам. Дары принял. Велел вывести пленных. Сказал, что отпустит их, но князь Кечи должен дать шерть государю и принести ясак. Про ясак спорили долго, но, в конце концов, пришли к договору. Переговорщики с пленными отбыли, а мы вернулись к своим делам.
Всю зиму прожили спокойно. Я уже начинал думать, что мои мрачные предчувствия связаны с чем-нибудь погодным или с тем, что почти весь поход я ограничивал себя в общении с прекрасным полом. Как-то спать с испуганными пленницами меня не прикалывало, а ничего другого не было. Если в Усть-Куте и Якутске что-то перепадало, то в походе – сплошной облом.
Короче говоря, жили и поживали. Хабаров рассылал отряды для сбора ясака, искал выходы на местных инородцев, которые с дючерами сильно не дружили. Я развлекался на свой лад. С едой было не очень. Хлебных запасов оставалось всё меньше, как и крупы всякой. Туши закопченных свиней и барашков, что добыли у дючеров, мы уже подъели, на зверье местные леса были небогаты: всё же северное местечко. В основном питались рыбой.
Вот я и соорудил шарабан. Не в том смысле что колымагу, а в смысле коптильню для рыбы. Сам ел, друзей угощал. Ели так, что за уши не оттянешь. И рыбка не абы какая – калужка, такая большая, большая осетрина. Из нее же готовил соленья на скорую руку, типа байкальского сугудая или нанайской талы. Всё разнообразие. Поблизости дикая черемша росла, папоротник. Тоже вещь.
Короче говоря, заделался поваром. Популярность моя взлетела до небес: пожрать-то вкусно все любят. Впрочем, ни про кузню, ни про пушки я не забывал. Всё-таки вокруг нас хоть и замиренные, но совсем не дружественные племена.
Хабаров был доволен: ясак и добыча выходили едва ли не больше, чем у дауров. Правда, в основном шли меха. Но меха – штука дорогая. Доволен он был и тем, что нашел улус народа бираров, врагов дючеров. Те приходили к острогу, долго говорили с помощью толмача с Хабаровым. Тот им тоже защиту обещал за шерть. Довольны были и люди: покойно, вольно. Землянки стали обустраивать. Не землянки, а полные хоромы выходили. И печи складывали, и очаги. Кто как мог.
А вокруг… Река огромная, другой берег только темной ниточкой на горизонте. Близ острога снег на солнце искрится. Это вам не серая и темная европейская зима. Здесь, конечно, морознее, но и ярче, светлее.
И всё же у меня на душе было неспокойно. Вроде бы всё хорошо, а не хорошо. Сны стали сниться опять странные. И причем одни и те же: скачет на наш острог конная орда, копья опустили, иные из ружей стреляют. А казаки к острогу никак не успевают. Падают, гибнут, криком исходят. А я всё никак пушку повернуть не могу. Как тормозит меня кто-то. Старик опять приснился. Стоит такой важный, как будто еще больше вырос. Смотрит на меня и говорит: «Пушки всегда готовыми держи. Беда идет».
Не выдержал я. Долго говорили с Хабаровым, даже на повышенные тона перешли с посланиями к матушкам. Кое-как убедил его, чтобы всё время на сторожевой башне человек был, а один десяток был в остроге наготове с заряженными ружьями по паре на каждого. Хабаров решил, что коли мне блажь втемяшилась, то сам я и должен людей уговорить в карауле стоять.
Эх, хорошо солдатским командирам: приказал – выполнили. А тут вольница казацкая. Не приказывать, а убеждать нужно, авторитетом давить. Авторитетом давить я пока только учусь. Потому просто рассказал казакам, что дючеры могут напасть в любой момент, а рядом богдойцы, которые тоже напасть могут. Про вещие сны рассказал.
Хоть и не суеверный народ казаки, а, похоже, сумел я их убедить. Когда сам веришь, убедительно говорить просто. Стали хоть как-то беречься. А там и зима на убыль пошла. Не весна, март здесь еще совсем зимний, но всё морозы поменьше, день подлиннее.
Случилось всё в конце марта, как раз под настоящую весну. Ранним утром, когда большая часть казаков еще спали, раздался крик дозорного на башне: «Братцы, вставайте! Враги!»
Я, как обычно, ночевал с пушкарями. И как обычно, старался все свои боевые приблуды держать поблизости, на всякий пожарный. Лучше быть живым параноиком, чем мертвым дзеном. Почти мгновенно надел бронь, сапоги, схватил ружье, саблю и выскочил из избы. Тут же в косяк впилась стрела.
Ох, матушки! Со стороны высокого берега к нам неслась та самая лава. Всё как во сне. Брони сверкают, кто-то из луков бьет, а кто-то и из пищалей, пики у многих. Возле домов в слободке уже лежало несколько тел, пробитых выстрелами. Кое-как растолкал пушкарей, и мы вместе побежали к острогу, прячась за стенами. Бежали все. Кто-то в брони, а иные и в одних рубахах, с полным непониманием происходящего.
На наше счастье, в этот момент со стен выстрелили пищали. Потом еще раз. Конные, серьезно отличающиеся от толпы дючеров, которые штурмовали городок по осени, стали приостанавливаться.
Уф, добежали! Казаки принялись резво заскакивать кто в ворота, а кто и через изгородь. К тому времени из оружной избы раздавали пищали, порох, свинец. Всё же выучка – великое дело. Уже через пять-семь минут к бойницам подошли новые стрелки и дали залп из множества пищалей. Ну как множества, штук из пятидесяти, сколько успели зарядить. Мы со своими пушками оказались не при делах. Как-то не дошли руки сделать раскаты, чтобы пушки могли бить через стену. А рушить собственную стену сильно не хотелось.
На всякий пожарный зарядили пушки картечью, оставили при них двух пушкарей, а сами бросились к стене. Враги, не вполне понятно, кто именно, но очевидно, что намного более крутые, чем те, с кем довелось сталкиваться раньше, уже доскакали до слободки. Теперь наши собственные дома служили им защитой. Во всяком случае, смысл в залповой стрельбе исчез.
Казаки продолжали палить, но враги – собственно, маньчжуры-богдойцы, кто там еще мог быть, – подбирались уже к самым стенам. И не просто подбирались. Часть вражеских бойцов начала разбирать достаточно слабо сколоченные стены, разбивать бревна. Казаки пытались отбиваться от них сверху, но бойницы были узковаты, а враги продолжали отстреливать любого, не вполне осторожного. И далеко не все стрелы и пули летели мимо. Было понятно, что стены с минуты на минуту будут разбиты.
Я едва не кубарем скатился с приступа для стрелков, захватив казаков из своего десятка.
Бегом побежали к пушкам. Слава богу, те были на лафетах. Покатили их к месту будущего прорыва. Одновременно мои ребята – Макар, Тимофей, Трофим с полусотней – стали выстраивать напротив того места щиты и формировать строй из стрелков.
Пролом в стене становился всё больше. Уже стали проскакивать первые бойцы. Они хоть и были одеты в брони, но были скорее дючерами, чем богдойцами. Кого-то сразу же зарубили казаки. Но прорвавшихся становилось всё больше. Как в гибнущей плотине, волна богдойцев, прорвав заслон, хлынула внутрь острога.
Вот тогда мы и дали залп картечью. Почти вплотную, шагов с тридцати, картечь произвела жуткое действие: едва не половина наступающих была частью повалена, частью разорвана. Досталось и несчастной стене: с нее сбило последние бревна. Так что артиллерия – царица полей не только в ХХ веке, но и сейчас.
Сразу за пушками ударили пищали, немного. Кто-то еще стоял у бойниц, кто-то не успел в строй. Но выстрелов двадцать слились в один залп, произведя совсем не малое опустошение. Заряжающие подали вторые пищали. Стрелки дали еще один залп. Этого хватило. Дючеры, богдойцы или кто они там, бросились назад, смяв хилый строй, который пытался выстроить вражеский командир. Последнего едва не втоптали в землю собственные бойцы, бегущие куда глаза глядят.
Казаки с Хабаровым кинулись за ними. Я тоже не удержался. Гнали их долго, пока сумерки не настали. После при свете костров стали смотреть добычу. Да, тут было чему подивиться.
Одних лошадей было больше трех сотен. Лошади нам были не особенно интересны, но пока мы в остроге стоим, тоже пригодятся. В брошенном стане нашли мы изрядные запасы хлеба, что было более чем кстати. Но и это не всё. Дорогие ткани, вполне ощутимый запасец серебра (видимо, войсковая казна), брони, пики, немалый запас пороха и свинца и даже три плохонькие пушки. Наши и стреляли дальше, да и были из бронзы. Захваченные же были железные, но железо то было плохое, всё в раковинах. Такие пушки долго не служат.
Думал уже бросить. Но жадность взяла свое. Металл есть металл. Может, позже выйдет переделать. Захватил и ружья, целых два десятка. Совсем плохие ружья, без замков. Что-то типа первых аркебуз: железная трубка, заваренная с одного конца, с дыркой для воспламенения пороха. Но как раз точить трубки или лить и потом обтачивать было самым трудоемким. Замки можно и потом приделать.
Кстати, там я впервые буквально носом уперся в идею «гатлинга» – протопулемета. Среди захваченного оружия были пять пищалей, состоящие из нескольких скрепленных между собой стволов. Конечно, из такого кошмара стрелять не очень. Но тут важна идея. У меня сразу закрутились механические мысли в голове.
Понятно, что сейчас не до них, но закончится же когда-нибудь этот поход. Тогда и займусь. Чем я хуже доброго доктора и изобретателя Ричарда Гатлинга? Наивный доктор думал, что если создать особо мощное оружие, то войны прекратятся сами собой. Вот и придумал протопулемет. Войны не прекратятся. Я это знал. Но такая штука была бы мощным козырем у меня в рукаве.
Наутро Хабаров стал допрашивать пленных. Опасения подтвердились. На нас напали не местные люди, а самая настоящая рота (ниру) регулярной армии богдойцев в окружении местных союзников, вооруженных богдойцами. Сами богдойцы говорили почти на том же языке, что и дючеры. Но много говорить отказывались. Только грозили карами, которые на нас обрушит их правитель.
Гораздо разговорчивее оказался один из бойцов, сильно отличавшийся от остальных внешностью. В роте он был пушкарем. По его словам, он не богдоец, а никанец. Для меня понятно – китаец. Для Хабарова оно понятно было не особенно.
Пленный никанец был весьма речист. Рассказал он и предысторию похода. После прошлого штурма и разгрома дючеров, те бросились к своим покровителям в огромную каменную крепость, где сидит местный глава (толмач перевел «царь»). Крепость та стоит на реке Шингола (Сунгари). Там они рассказали о приходе русских и о поражении. Пригрозили, что если богдойцы не вступятся, то дючеры станут платить дань русским. Может быть, еще как-то грозились. Словом, тот самый царек отрядил с ними одну ниру и союзников, предполагая небольшую карательную экспедицию.
Но экспедиция провалилась. И теперь репрессии обрушатся и на командира роты, и на командира крепости. А может быть, и на самого царька.
Поведал китаец, что сила в крепости изрядная. Воинов до десяти тысяч («тьма»). Рассказал он о «богдойском войске», вооруженном огнестрельным оружием. Судя по его рассказам, да и по тому, что мы обнаружили, оружие там устаревшее. Пищали фитильные, самые примитивные, пушки старые, но их много. Но вот кораблей у них нет, поскольку до сих пор оно было не нужно. Двигаются конные или пешие.
Проход по берегу реки Шингола долгий и неудобный. Рассказал наш язык и об общих раскладах, что имеются за рекой, в Богдойском царстве. Богдойцы напали и захватили север Никанской страны. Но на юге продолжает править их царь. Он бьется с богдойцами, а те всё дальше теснят его. Но пока не смогли победить, поскольку страна его очень большая. Действительно, я помнил, что полностью маньчжуры смогли покорить Китай едва ли не в конце 1970-х годов, после многих восстаний и сражений. Описывал он и богатства Никанской страны. Говорил про ткани, золото и серебро, огромные каменные города, диковинные напитки и яства. Собственно, это было очень далеко и не очень актуально.
Вот то, что мы победили небольшой отряд очень немаленького войска, стоящего в двух неделях пути от нашего острога, было совсем не весело. После не особенно долгих сборов, в апреле, как вскрылась река, мы решили двигаться обратно. Страна Очан осталась за спиной, как и городок, где прошла зима 7158 года от сотворения мира, или 1652 года от Рождества Христова. Как ни считай, а надо дергать отсюда как можно скорее. Наши струги, забитые под завязку добычей, шли вверх по Амуру. Хотелось бы успеть туда, где будет удобнее встретить новых гостей, где есть крепости, замиренные данники, возможность отойти назад.

Глава 10. Всё страньше и страньше, или катастрофа у реки Зея

Плыли мы уже довольно долго. Близ устья Сунгари тоже взяли изрядный ясак. Пришлось для него даже строить новый корабль-дощаник. Многие хотели еще здесь задержаться. Хабар, как говорится, это наше всё, как Пушкин. Только и сам Хабаров, да и все его ближники, включая меня хорошего, помнили рассказ пленного китайца про то, что разгром для богдойцев – это позор, который они постараются смыть нашей кровью. А войска в ближней крепости аж шесть тысяч. И это не Гуйгударово войско, а регулярная армия. Потому все поползновения были пресечены.
Особо бились за то, чтобы задержаться на хлебном месте, Степка Поляков со товарищи. И товарищей этих, которые нам совсем не товарищи, было изрядно. Только они тоже понимали, что Хабаров просто так их не отпустит. Потому ворчали, шептались о чём-то, но подчинились. Грохнуть бы их. Но главный был Ерофей, ему и решать. А вел он себя как-то странно. Например, не стал препятствовать, когда смутьяны постепенно все на трех стругах сосредоточились.
– Ты что, Ярко, – не выдержал как-то я, – бунта хочешь? Они же там, почитай, одни смутьяны.
– Не пыли, Онуфрий. Сейчас нам ненадежные людишки очень в тягость. Они ведь и в бою ненадежные. А бой будет, как ни крути. Хотят назад плыть? Дозволения им не дам. А останавливать не буду. Станут нашим заслоном от богдойцев.
Не знаю, хитро оно или жестоко, но какая-то логика здесь, конечно, была. Будь смутьяны среди наших, иди знай, сколько они еще народу с пути посбивают. Добыча для казака слаще девки. А тут всё понятно: последние три корабля ненадежные. Может, он и прав.
Блин, опять у меня капитан Смоллетт включился. Ну всё мне не нравится. Смута – это неправильно. Особенно когда маньчжуры вот-вот нагрянут. Понятно, что все силы от крепости не пойдут. Но нам и тысяч трех за глаза хватит, чтобы юшкой собственной умыться по самые не хочу.
Последние дни шли меж высоких скалистых берегов. Не люблю я это место. Шли в основном на веслах. Казалось бы, за день так упашешься, что спать будешь без задних ног. Как бы не так. Опять битвы какие-то, сражения. Опять мой старик, который тут главный дух, показался. И снова в виде огромной кисы.
На этот раз встретились мы у ворот какого-то изрядного острога, даже скорее города. Стены высокие, локтей тридцать. Из бревен сложены, но двойные, крепкие. Башни с навершием в виде терема. Раскаты с пушками. Людей много. Казаки вход охраняют. Смотрят, кто вошел, зачем вошел. Мы совсем рядом стоим, я и этот тигр-переросток. Только они нас не видят.
– Смотри, человечек. Скоро ты сможешь такой город возвести. Только будь умным и смелым. Не бойся.
– Всё хорошо. Я уже совершенно отважный барсучок или суслик. Только чего мне не бояться? Ты расскажи, милый друг.
Киса посмотрела сурово, открыла пасть, где моя голова со всем остальным со свистом пролетит, а зубы с изрядный кинжал будут.
– Ты сможешь жить так, как решишь правильным. Сможешь остальных на правильный путь вывести. И своих, и чужих. Главное, не спутай, какой путь правилен.
– Откуда я это узнаю?
– Придет время – узнаешь. Земля наша подскажет.
– А если неправильно пойму?
– Тогда ты умрешь.
И опять ветром задуло. Город смело , как будто картинка на экране сменилась. Зато другие картинки стали одна за другой появляться. Какой-то важный мужик, которому мне очень хочется голову отрубить или, на худой конец, морду разбить. Еще бы понять: за что? То, что гад, по роже видно. Но хотелось бы конкретики.
Потом почему-то кузня. Да не просто кузня. Настоящий заводик. Вот и он исчез. А на его месте – поле огромное, пшеницей засеянное. Чистое золото. Самая неожиданная картинка была в конце. Привиделась мне Людка. Только не в джинсиках и свитере, не в своей эльфийской одежде, а в самой местной. Стоит, смотрит так испуганно и подозрительно. Это, интересно, к чему?
Не успел я удивиться, как проснулся. И вовремя. Занимался рассвет. Пора была двигаться к нашим острогам. Хрен его знает, может, этот их царек уже следом спешит со своими богдойцами.

* * *

Москва. Кремль. Потешный дворец .
Апрель 7158 года 
Хотя весна только заявляла свои права, в Потешном дворце было душно, как летом. Но в комнате, где находились двое, ставни окон были закрыты. Горели свечи, слегка рассеивая мрак. Один из собеседников, явно старший и более важный, удобно расположился на стуле с высокой спинкой. Одет он был в иноземный камзол, пальцы украшены многочисленными перстнями.
На столе перед важным боярином стоял тонкой работы золотой кубок с вином. Всякий, сведущий в высокой московской политике, узнал бы нелюбимого, но могущественного тестя царя, боярина Илью Даниловича Милославского. Клан, главою которого он был, уже подмял под себя Земский приказ, что ведал пожалованными деревеньками и четями земли, Пушкарский приказ, под которым были мастерские оружейных дел мастеров. На очереди стоял Иноземный приказ. Милославский был жаден до власти, на средства неразборчив. Но за оказанные ему услуги платил щедро.
– Видел кто, Димитрий, как ты ко мне шел?
– Никто, батюшка, – почти прошептал другой собеседник, устроившийся близ боярина, но на краешке лавки.
Звали его Дмитрием Зиновьевым. Был он немногим моложе своего собеседника, но гораздо менее значительным, даже внешне. Не только одет беднее, но и смотрит неуверенно, пальцы мнет, глазки бегают. Пока он лишь дворянин Сибирского приказа. Чин не малый, но и не великий.
Увидевший его в покоях Милославского, в недавно построенных для него палатах, досужий соглядатай изрядно удивился бы. Милославские уже несколько лет враждовали с политическим кланом, возглавляемым боярином Борисом Морозовым. Судья же Сибирского приказа Алексей Никитич Трубецкой был ярым сторонником боярина. Но Милославский умел и любил находить людей в чужом стане. Таким и был дворянин Дмитрий Зиновьев.
– Это хорошо, – проговорил боярин. – Я слышал, из Сибири опять челобитную прислали. Так?
– Так, батюшка.
– О чём там?
– Францбеков, воевода Ленский, со своим ближником, Ерошкой Хабаровым, бьют челом Великому государю: дескать, нашли они и страну богатства невиданного, и дорогу в Никанское царство. Просят помощи.
– Про то я знаю. Про то уже, почитай, неделю весь двор государев шепчется. Ткани предивные, меха, серебро. Знаю я и про то, что государь по наущению Матвеева повелел снарядить пять полков на помощь даурским казакам. Знаю, что ты поедешь вперед тех полков. Так?
– Так, батюшка Илья Данилович.
– Так вот! Надо мне, чтобы государь передумал.
– Как же так?
– Тут ничего сложного нет. Ложно писали Димка Францбеков и его людишки. Нет никакой страны богатой. И земель нет. Трубецкой тебе одну грамоту даст: про полки, про дела твои военные. А я – другую: про то, что поручено тебе того Ерофейку Хабарова ведать. Вот и проведаешь.
– Да как же, ежели всё там есть?
– Так оно всегда как посмотреть. Может, еще в чём его обвинить можно? Дескать, тать он и вор. С собой возьми не меньше сотни стрельцов. Ежели выйдет, того Ерофейку с собой захвати. Понял?
– Как скажешь, батюшка. Да только… Зачем оно нужно-то?
– Экий ты, – засмеялся боярин. – Что ж тут непонятного? Если богатые земли в Сибири найдем, да с Никанским царством торговлишку наладим, то кто сильнее от того станет? То-то. Твой Трубецкой, а с ним и Борька Матвеев. А ежели мы Смоленск возьмем да Киев с городками? Тогда уж я сильнее стану. Вот и думай.
– Что тут думать, батюшка? Всё сделаю как велено.
– Ну и ладно. Иди хоронясь. Хотя погодь.
Боярин повернулся к небольшом ларцу, вынул из него мешочек, звякнувший монетами.
– Возьми. Здесь сто рублев. Сделаешь – намного больше получишь. И земельку, и деревеньки.
– Благослови тебя Бог, боярин-батюшка! Живота не пожалею! – Зиновьев быстро поклонился и выскользнул за дверь.

* * *

Буча началась неожиданно. И повод был странный. У строящегося городка-лагеря, что возле слияния Амура и Зеи, примерно там, где сегодня стоит Благовещенск, встретили казаков, которых Хабаров отправил с ясаком и воеводскими поминками в Якутск. Было их человек тридцать. Привезли они порох и свинец, что было очень кстати. Особенно в свете того, что богдойцы уже, возможно, идут по нашему следу. Привезли и хлеба, тоже совсем не лишнее.
Были там и письма. Разные. Мне Степан передал весточки от моих людишек. В письме от воеводы тот, узнав про бой под Очанским острогом, требовал, чтобы на богдойского царя мы шли войной, заставили того признать вассалитет от Москвы. Ой, мамочки родные. Было и совсем грустное письмо от брата Хабарова. Никифор писал, что из столицы приехали какие-то люди, чтобы дела воеводские ведать. Воевода с ними по все дни в своих палатах сидит. А если выходит, то бледен.
Это было плохо. При всех своих прибабахах Францбеков был надежной и купленной насквозь крышей. Потому известия казаков Хабарова не обрадовали. Старшим среди них Хабаров назначил якутского Третьяка Ермолина сына. Вот он и рассказал, что отправил в лодке пять казаков из вольных навстречу Хабарову. По мне, так бо льшую глупость трудно придумать. Ну, земля или вода этим ребятам пухом.
Но людишки, что на трех мутных стругах плыли, тем известием воспылали. Поднялся ор, что мы пойдем назад, искать наших братьев. Кстати, почему не вперед? С тем же успехом. Ну да ладно. Часть казаков с этих стругов ехать не захотела, завязалась драка. Десятка три сбежали, а остальные отчалили. Всё как говорил Хабаров.
Мы тем временем остановились в городке и начали его укреплять. Уже и стены изгородили крепкие. Избы понастроили. Пытался Хабаров организовать посольство к богдойцам, чтобы миром решить дело. Но местные люди и наш китаец его отговорили. По их словам, это будет только доказательством слабости и еще скорее подтолкнет богдойцев к ответным действиям. Значит, будем биться. Благо можно выбрать и место, и оружие, каким встретить наших добрых соседей.
Пока выдалось свободное время, я переделывал и чинил пушки, захваченные у богдойцев. Особых новшеств я там не вносил, но постарался заварить и проклепать все опасные места, обточить их изнутри, чтобы сровнять все неровности, которые могли привести к разрыву. Теперь пушек у нас было аж шесть штук. Две отличные, били почти на полторы тысячи шагов. На тысяче шагов били уже мощно. Остальные послабее, но на трех-пяти сотнях шагов проламывали на раз. Одна пушка из захваченных, увы, годилась только на металл.
Немного усовершенствовал я и ядра. Хотя наш китаец-никанец говорил, что флота у богдойцев нет, я наделал штук полсотни цепных ядер, скрепленных металлической цепью. Паруса и такелаж такие штуки рвали отлично. Очень неплохо они действовали и простив пехоты. Правда, пока наши противники предпочитали конный бой, а в пешем строю действовали мы сами.
Всё думал про пулемет. Ну, не совсем пулемет, а что-то типа многоствольного оружия с механическим продвижением стволов по кругу. Такой агрегат некогда создал американец Гатлинг. На полях американской гражданской войны он показал себя совсем не плохо. Понятно, что старина «максим» лучше. Но тут уже сказывался уровень производства. Соорудить ось и кулачковый механизм замены стволов на коленке – мыслимое дело, хотя и не скажу, что простое. А полноценный пулемет с всякими мощными пружинами при отсутствии станков, нужных сплавов и унитарного патрона – очень сомнительно.
Не имея возможности заняться изготовлением этой нужной машинки, я прикидывал, смогу ли сконструировать и, главное, сделать в металле этот агрегат, будет ли он работать. Мне ж его не на полку поставить или в музей – мне им стрелять нужно.
К возможной обороне готовился не я один. После ухода Полякова со товарищи и подхода десятков Третьяка и оставленных в острожках людей нас было более четырех сотен. Еще полста казаков сидели в Албазине и Гуйгударовой крепости. Опять шли слаживание, упражнения с пиками. Подновляли щиты, что пострадали в походе, чинили брони. Тут мне опять пришлось впрячься. Что поделаешь – кузнец.
Наше мирное житие было прервано прибытием ясачных князцов от гиляков и очанов. Они долго стояли у ворот городка, что-то бурно обсуждая между собой. Внутрь заходить они отказались, ждали Хабарова. Когда тот вышел, они буквально обрушили на него поток жалоб. Суть, если кратко, сводилась к следующему. Поляков и его люди, которые бросились «разыскивать товарищей», вернулись в земли гиляков, построили там зимовье и начали усердно грабить окружающие улусы. В том числе те, что уже выдали ясак. Непокорные сразу шли под нож, женщин насиловали, детей убивали. Ясачные люди пришли требовать защиты.
Выслушав их, Хабаров приказал провести их в город и расположить со всем вежеством, сам же собрал ближний круг.
– Ну, что, братки, весело провел нас Стенька. Не стал нам защитой от богдойцев, а вот бедой стал. Ежели мы сами своих данников будем по два раза доить, кто к нам пойдет? Что думаете?
– Что тут думать? – встал я. – Пойдем да голову дурную ему открутим.
Все загудели в том смысле, что стоит открутить лихую голову. Хабаров не возражал.
Уже через три дня две сотни казаков – отборный отряд самых верных наших друзей и бойцов – на шести стругах шли вниз по реке, вновь пересекая страну дючеров. С собой мы взяли четыре лучшие пушки. Все были вооружены пищалями, были и мои гранаты. Пороха и свинца было в достатке, потому и шли спокойно. Не воевать шли, а карать татей.
Поскольку стоянок мы никаких не делали, то к концу недели плавания показался городок, что эти гады успели выстроить. Острог был хилый. Людишки ленивые. Кроме слабого палисада ничего и не было, даже дозорный стоял не на вышке или башне, а на приступке к стене. Он что-то закричал. На стену повылезала знакомая публика ценой по два рублика. Отворотясь не насмотришься. Все здесь: Стенька Поляков, Костя Иванов, Андрюшка Петров. Пить и бузить – большие мастера. А вот воевать – поглядим.
Струги подошли к самому берегу. Со стены закричали.
– Зачем пришел, Ерофей? Мы положили, что своим умом жить будем. Тебе больше не дадимся.
– А клятва государева тебе, Стенька, пустое? – гаркнул Хабаров. – Повеление подчиняться мне, как отцу родному, воеводой данное, ты уже пропил?
– Скоро не будет твоего немца, а с ним и повеления, – выкрикнул Поляков и добавил, обернувшись к своим: – Бей их, братцы! За все наши обиды!
Раздались выстрелы. Впрочем, совсем не точные: большая часть ушла в небо как в копеечку. Несколько пуль ударились в борт.
– А ну, Кузнец, пальника в наших друзей, – обратился ко мне Хабаров.
Я кивнул своим парням. Зарядили три пушки, навели на острог. Конечно, с корабля стрелять неудобно, но сто шагов для пушки не расстояние. Дали залп. Когда дым рассеялся, стало видно, что «братцы» послетали со стены, а сама хлипкая стенка оказалась в трех местах пробитой.
За стеной стихло. Я на всякий случай распорядился перезарядить пушки. Пока мои парни возились у орудий, чистили стволы, закладывали новый заряд, я спросил у Хабарова, не стоит ли окружить острог.
– Пустое, – отозвался он. – Стенька с этими татями так здесь повеселился, что если сбегут, то всех их и порежут, постреляют.
Подождали еще немного. За стенами явно шла какая-то возня.
– Ну что, Степан, – крикнул Хабаров. – Выйдешь на мою волю или еще раз пальнуть?
На стену поднялся один из вольных охотников, кого Поляков уговорил идти вместе с ним.
– Погодь, Ерофей, и ты, Кузнец. Коли мы тебе зачинщиков выдадим, нас помилуешь?
– Что ж, – ответил Хабаров. – Повинную голову и меч не сечет. Коли вы раскаетесь да поклянетесь мне верно служить, то и помилую.
Из-за стены вылезли наши бунтовщики. Перед собой они толкали связанных зачинщиков, все они были изрядно побиты. Впрочем, и у вязателей фингалов было немало.
Зачинщиков угостили плетьми и связанных погрузили на атаманский струг. У остальных отобрали оружие, но вязать и бить не стали. Двинулись в обратный путь. Перед тем распрощались с ясачными князьками. Те долго благодарили, обещали верно служить. Словом, дело сделали. Шли с легким сердцем. Тати сидели смирно. Впрочем, мы их тоже особо не терзали. Душу отвели, злость выпустили. Поили и кормили их вместе с собой. По одному отпускали нужду справить.
Но уже на подходе к нашему лагерю стало понятно, что неприятности не кончились. Возле наскоро построенных сходней, рядом с нашими дощаниками и стругами, стояли три чужих корабля. На одном из них было знамя не ленского воеводы из Якутска, а царей московских с Георгием Победоносцем. Не люблю я начальство. И в той жизни старался от него держаться подальше, и в этой жизни ничего особо хорошего от него не ждал.
На пристани казаки рассказали, что приехал дворянин Зиновьев со стрельцами. Творит непотребство. На всех криком кричит, что они воры и всё про богатство наврали. А сам на их рубахи камчатые да куяки крепкие посматривает.
Пристали к бережку, выгрузились. Я попросил Макара с казаками из моего первого десятка отвести бунтовщиков в сарай у стены. Сам стал разгружать пушки, стаскивать прочее имущество. Идти навстречу высокому начальству не хотелось очень. Самое грустное, что я помнил, чем это дело кончится. Прямо скажем, ничем хорошим. Как сказали бы модные дамы, сплошное гуано.
Хабаров сам сразу же пошел в город. Я подождал еще около часа, может, немного больше. Плюнул на историю. Собрал людей и толкнул речь. Все и так были на взводе. Я не великий оратор, но народу хватило. Орали так, что хоть святых выноси. Хотели сразу стрельцов в ножи брать. Видно, изрядно уже успели насолить всем. Едва отговорил.
Взял казаков десятков пять – самых верных, преданных – и пошел следом. У дома приказчика стояли стрельцы. Важные, точно главные петухи в курятнике. Передо мной скрестили бердыши: дескать, ходят тут всякие. Даже попытались оттолкнуть от дверей. Наши растерянно остановились. Я вызверел до последней степени. Взял этих орлов за шкирку, отшвырнул в разные стороны. Бердыши их об коленку сломал и выкинул.
Наши парни встрепенулись, засмеялись, оттащили стрельцов в сторону. А к дому уже бежали остальные серокафтанные воины. Но казаков было в четыре раза больше, да и к бою они были куда привычнее. Не прошло и пяти минут, как вокруг стрельцов сомкнулось кольцо казаков, поднявших заряженные пищали, натягивающих луки.
Стрельцы отступились, положили свои ружья и аккуратненько разошлись. Мы прошли в дом. Там тоже стрельцов было как сельдей в бочке. Ну так и я не в единственном числе. Со мной шли братья: Тимофей, Трофим, Макар и Степан, который цыган. За нами шла орава, разозленная и заведенная. На крыльце кто-то попытался на меня кинуться. Я не успел даже повернуться, как казаки уже мутузили моего обидчика. Попытались не пустить к «батюшке приказному дворянину Дмитрию Ивановичу». Отшвырнул не поворачиваясь. Ох, кулаки чесались.
Зашел и обомлел. В углу на лавке сидит Ерофей, связанный, на скуле ссадина, рубашка порвана. Рядом с ним два крепких молодца стоят. Перед Хабаровым мужик из последнего сна бегает и орет, ручками машет. Урод хренов.
На меня обернулся:
– Кто таков? Почему пустили? Пошел вон!
Мы с братьями молча прошли к катам-палачам. Те непонимающе уставились на нас. Также молча подняли дубинки – ребятушки прилегли отдыхать. После этого Макар бросился к Хабарову. Разрезал путы, дал воды. А я обернулся на дворянина. Тот, как зачарованный, смотрел на наши действия, явно силясь выиграть партию в игру «Что бы это значило?».
– Вы кто? – наконец выдавил он.
– Ты, приказной дворянин как тебя там, – пролаял, не проговорил я. – Слушай сюда. Я, Онуфрий Кузнец, тебя сейчас не больно, совсем тихо убью. А может, и больно, коли ты мне не понравишься. Понял меня?
Дворянчик у нас попался боевой. Вынул, путаясь, сабельку из ножен и кинулся на меня. А сабля-то парадная! Такой саблей только в ухе ковыряться или еще где. Ух ты, моя красавица! Я чуть увернулся, пропуская лезвие мимо себя: всё же люблю я себя хорошего. А после со всей дури засадил ногой батюшке дворянину в солнышко. Дворянин отлетел в дальний угол, упал, силясь вдохнуть, тараща глаза. Потом и вовсе сполз и затих.
– Погоди, Кузнец, – вдруг прозвучал голос Хабарова.
– Что, Ерофей? – Я повернулся к Хабарову.
Тот грустно и внимательно смотрел на меня.
– Спасибо тебе, что вступился, не испугался царского гнева. Только зря это. Семья моя у них. А Дмитрий Андреевич ныне уже не воевода. Этот, – он кивнул на «дворянина-батюшку», – всё хотел, чтобы я написал: дескать, всё мы государю наврали. Видать, его враги мои подослали, и не только мои. Я с ним поеду. А ты здесь останься. Худа не думай, отобьюсь, не первый раз Хабарова хотят сломать. Бунтовщиков наших с собой возьму. Пусть перед судьей в Сибирском приказе ответ держат. А ты здесь крепко держись. Голова у тебя, как у самого боярина Матвеева. Казаки тебя уважают. А новый воевода прибудет – говори, что тебя грамотой из Сибирского приказа назначили. Пусть выясняет.
– А где же я такую грамоту возьму?
– А вот сейчас мы и узнаем.
Хабаров подошел к блаженно отдыхающему дворянину Дмитрию Ивановичу, вылил из ковша воды на него. И когда тот затрепыхался, поднял его за шкирку и усадил за стол.
– Теперь и поговорим, батюшка, – как ни в чем не бывало произнес Хабаров.
– Вы что творите, изверги? – выдавил из себя дворянин. – На дыбу пойдете.
Я молча поднялся и многозначительно потер кулак. Дворянин сник.
– Слушай меня, Дмитрий Иванович, – снова заговорил Хабаров. – Я не дурак. Ты меня знаешь. И дьяка нашего приказа, Родиона Матвеевича, знаешь. А он меня знает, мне верит. Потому сей же час к нему отписка полетит, как ты здесь к приходу войска готовился да интересы отца нашего, князя Трубецкого, соблюдал. То, что предал ты своего князя – дело понятное.
– Да я… – начал было Зиновьев и затих.
– Вот и я говорю, что ты. Иуда ты, – продолжал Хабаров. – Но все мы люди. Если мы с тобой здесь, на бережку, договоримся, то и не пойдет та записка к дьяку. Обратно в Сибирь уедет. Так как? Договоримся?
Я аж задохнулся от восхищения. Всё-таки шантаж, как и Восток, – дело тонкое. У меня бы так не вышло.
– Чего ты хочешь, Хабаров? – понуро промолвил дворянин.
– А хочу я, Дмитрий Иванович, чтобы всем вокруг было счастье. Тебе ж что велели? Чтобы ты Хабарова в Москву вытянул. Ну так вытянешь. Только поеду я не как арестованный, а как гонец в приказ Сибирский. Со мной, только в железах, бунтовщики поедут. А там ты свою правду, а я свою скажем. Чья возьмет, та Господу и угодна.
Дворянин аж просветлел взором.
– И что мне за то надо сделать?
– О, уже разговор мужей пошел, – улыбнулся Хабаров. – Немного. Есть же у тебя грамоты, уже подписанные судьей Сибирского приказа? Ну, не жмись, дворянин. Вижу, что есть.
– Есть, – буркнул тот.
– Значит, ты сейчас грамоту и напишешь, что в отсутствие Хабарова приказным человеком всей даурской земли по реке Амур и далее до моря назначается государев казак, десятник Онуфрий Степанов. И велено тому Степанову ведать ясачных людишек, пашенных крестьян переселять, остроги ставить. А воеводе якутскому, как он прибудет, препятствий тому Онуфрию не чинить, а во всём помогать. Главное же, давать жалованье оружное и порохового зелья на всех поверстанных казаков, коих числом три сотни. Как, напишешь грамоту?
– А коли не напишу? – осмелел дворянин.
– Вольному воля. Только вспомни, Дмитрий Иванович, что не я у тебя, а ты у меня в городке сидишь. А стрельцы твои уже все безоружные сидят. Порубим вас во славу Господню да в Амур-реку сбросим. Сам знаешь, Сибирь большая. Может, богдойцы напали, а может, дауры. Иди знай. А мы ведать не ведали, знать не знали, что ты, батюшка, к нам собрался. Так лучше?
– Не лучше, Ерофей. Напишу. Вели, пусть чернила несут.
Грамоту составили по всем правилам. И написал дворянин Дмитрий Зиновьев, а утвердил судья Сибирского приказа князь Трубецкой. Даже Хабаров руку приложил.
После были недолгие сборы, прощания. Зиновьев со стрельцами забился на корабли и старался не отсвечивать. Хабаров же, как и обещал, послал гонца с письмом к своему брату в Якутск. Тот ее уже должен своими путями доставить до Москвы.
Бунтовщиков загнали на московские струги. Зашел и Хабаров. Я знал, что вижу его в последний раз. По крайней мере, так было в моей истории. А как здесь, поглядим. Всё уже идет не совсем так, как я учил в универе. Не в железах уезжает Хабаров. Зиновьев бежит, как побитый пес. Только мы же знаем писаную историю. А как оно там было? Может и так?
После отъезда Хабарова всё думал: с чего начать? Решил, что грамоту эту филькину нужно легализовать через общее решение. Нужно, чтобы не кто-то там меня назначил, а казаки выбрали. А не выберут, значит, не судьба.
К власти я особенно не стремился. Да и не понимаю я людей, которые рвутся быть первыми и главными. Как говорила моя бабушка, отсидевшая при Сталине классическую десятку: «Чем выше заберешься, тем больнее падать». Если бы не робкая надежда найти дорогу назад, вовсе не стал бы с этим связываться.
Короче говоря, не хочу я быть владычицей морскою, а хочу я быть легитимным правителем. Кроме того, что-то во мне самом меняться стало. Уже не просто квест я прохожу в игре моего стариканера, а строю новую жизнь с людьми, которые уже перестали быть мне чужими. Ну, совсем перестали.
Как скрылись из виду московские корабли, созвал я казачий круг, вышел перед людьми, с которыми уже два года пот лил, кровью обмывался. Вышел и говорю очередную глупость. А может, и не глупость – как посмотреть.
– Вот, – говорю, – грамота. В ней назначают меня приказным. Только я без вашего слова, братья, никаким приказным быть не хочу. Потому и спрашиваю: любо ли вам это? Если нет, то назовите другого.
Поначалу люди молча переживали сказанное. Потом пошел говорок. Громче, еще громче. И вот уже «любо!» неслось над городком. А потом всё смешалось. Подбежали близкие друзья, с которыми жил с самого начала своего анабазиса, недавние друзья. Меня обнимали, хлопали по плечам, по спине.
– Да будет, братцы, будет! – отбивался я. Наконец народ немного успокоился, а я продолжал: – Мы пришли сюда не на год, не на пять. Мы пришли сюда навсегда. Мы пришли не просто за хабаром – мы пришли за волей. Мы – братья! А потому сил у нас хватит вольную жизнь построить и защитить.
Если бы я был так же уверен, как пытался внушить казакам. Попробуем. А там – или пан, или пропан-бутан. Прорвемся!

Часть вторая
Приказной Амурской земли

Глава 1. Неотложные дела

На следующий день после отъезда Хабарова с московским дворянином встал я с большим трудом. Пили много, говорили чуть не до самого утра. В светлице, самой большой комнате бывшего дома Хабарова, собрались друзья. Был там старый, еще с Тобольска, друг Макар. Ну, точнее, с Тобольска он был у Онуфрия. Я-то его помню с Илима. Но всё же первый друг в этом мире. Правда, друг: тот самый, что поддержит, плечо подставит, а вот тебя – не подставит, даже если очень хочется.
Сейчас он был старшим над пластунами. Под его началом тех было два десятка человек. Хотел я ему и моих гренадеров передать. Да и его ребят гранатами вооружить. У него с ними ладно выходит.
Был с нами и племянник Хабарова, Артемка. Парень грустил. Мы, как могли, его успокаивали. Воин он был пока не особенно сильный. Зато по торговым делам, по казенным книгам, всяческому учету и контролю лучше его и не придумаешь. Да и батька его, брат Ерофея, Никифор, нам был очень нужен.
Сидел за столом мой первый помощник по пушкарским делам Клим Иванов. Был он из первых десятков охочих людей, некогда пришедших в Усть-Кут. И не только в пушкарском деле оказался хорош. По всяким механическим делам часто он быстрее меня соображал.
Сидели здесь и казаки из моего десятка, Тимофей с Трофимом, которые у нас конницей ведали. Ну, той полусотней, что мы под это дело создали. Сидел и мой цыган, Смоляной. Был он у меня пока типа связного с Большой землей. Хотя драться он тоже был не дурак.
Много народу было. Даже нашего китайца, у которого было имя, чему все очень удивились, за стол усадили. У богдойцев тот ведал пушками, но не только. Отвечал он за провиант, всю тыловую часть. Звали его Гао Сян. Поскольку выговорить это не мог никто, да и я, перекрестили его в Гришку. К маньчжурам путь ему был заказан. У нас он и прижился. Пока использовали его в основном в качестве переводчика-толмача, поскольку знал он все местные языки. Люди мы разные, но судьба у нас выходила одна. Потому и сидели ладно.
Толком ничего не приговорили. Оно и понятно. Под хлебное вино разумные штуки приходят нечасто. Но, как сказал один знаменитый мужик, веселие на Руси есть питие. Вот и веселились. Да и грустили, поскольку с Хабаровым пока всё было непонятно.
Как же мне хреново было утром. Мама дорогая, роди меня обратно. В глазах безо всяких шаманов было зелено, руки тряслись, нутро наружу просилось. Ко всему еще и ощущение, что я и есть главная мразь на этом свете. Я потому и в той жизни не спился, что похмелье у меня тяжелое. Однако у дел есть противная особенность: сами они не делаются. А дел было воз и маленькая тележка, не от столба и до обеда, а от столба и до следующего года.
Я решил сегодня попытаться понять логику действий своего прототипа. По истории я помню, что едва растаял след стругов московского дворянина Дмитрия Ивановича, как Степанов бросился в поход на дючеров. Бои шли в основном на территории будущей Еврейской автономной области, а последняя битва и вовсе прошла примерно на месте будущего городка Биробиджан, где Степанов зажал дючеров с помощью союзников бираров и солонов.
Вроде бы понятные поступки. В отличие от дауров, большая часть которых маньчжуров нежно ненавидела, дючеры были для новых властителей Поднебесной верными союзниками и родичами. Значит, пока я, точнее Степанов, который Онуфрий, воюет или воюем с маньчжурами-богдойцами, с дючерами мира не будет.
Но, с другой стороны, если включить послезнание, то картинка будет немного иная. Мужик поперся захватывать то, что изначально не мог проглотить. Нарвался на конфликт с огромной империей. Потому и его выживание на Амуре в течение почти шести лет иначе как чудом или фантастическим везением объяснить невозможно. Так в истории вспыхивали и гибли десятки великих авантюристов.
Если хочется славы, то самое оно. А вот если хочется не столько славы, сколько жизни вольной, спокойной, и не только для себя, то стоит не просто воевать, но думать. Хочу я или не хочу, чтобы выжить, мне как-то с маньчжурами помириться придется. Причем помириться желательно до того, как между нами ляжет много крови, да и на моих условиях. А условия ставит тот, кто сильнее.
В принципе, смешно сравнивать казачий полк и гигантскую империю с ее восьмизнаменной армией тысяч в триста воинов, вспомогательные войска, наемные и подвластные отряды монголов и корейцев. Только есть варианты.
Император наш, точнее не наш, а маньчжурский, который Шуньчжи-Шамшакан, никогда сильным правителем не был. Многие годы он был марионеткой своего дяди, великого воина и принца Доргона. Тот, собственно, Китай и завоевывал. Готовился он и вовсе сместить племянника, приняв титул Великого хана, не на китайский, а на монгольский манер.
Но жизнь – штука непредсказуемая. В случайной стычке Доргон погиб. Но и после этого Шуньчжи совсем не жаждал продолжить деяния отца и дяди. Его гораздо больше интересовали любовные утехи, мудрые беседы и искусные музыканты.
Тем временем китайские князья, перешедшие на сторону маньчжуров при Доргоне, восстали. Восстание длилось едва ли не десятилетие, охватив все южные провинции империи. Основные силы маньчжуров сражались здесь. Часть войск маньчжурам приходилось держать на востоке, у осколков бывшей монгольско-китайской империи Юань. Потому на северном направлении войск почти не было. И долго не будет.
После смерти Шуньчжи на престол возведут шестилетнего мальчика Суанье. Начнется эпоха регентов с их постоянными междоусобными войнами. Только в самом конце 1970-х годов мальчик-император превратится в величайшего правителя Поднебесной с девизом Канси – процветающая и лучезарная.
Значит, у меня больше пятнадцати лет до тех пор, пока у маньчжуров дойдут руки до северных земель. Не скажешь, конечно, что север у маньчжуров совсем оголен. Есть здесь крепости, есть оборонительная линия, известная под названием Ивовый палисад.
Недавно сюда прибыл на место казненного коменданта (амбаня), кстати, казненного за поражение при Очане, знаменитый полководец Шархода. Тот самый, что в прошлой истории и разобьет мой отряд в 1658 году. Но как там: кто предупрежден, тот вооружен. А меня, считай, лет шесть предупреждали, пока на истфаке учился да в аспирантуре. Попробуем поиграть. Только правила мы в этой игре поменяем.

* * *

Крепость была неказистой. Не особенно высокие глинобитные стены, совсем не величественные башни, низкие ворота. Перед крепостью – скопление домишек, жмущихся друг к другу. Да и внутри крепости кроме нескольких домов и казарм для войска посмотреть не на что.
Обо всем этом думал князь Шархода, проезжая к своей будущей резиденции в городе Нингута. Впрочем, чего еще ожидать от городка на окраине мира, вынесенного за Ивовый палисад, самого северного укрепления маньчжуров.
Если бы не то, что некогда именно Нингута и соседний городок Гирин были первыми ставками великого князя Нурхаци из Золотого рода, Айсинь Гёро, городок бы и вовсе зачах. Маньчжуры, наследники великой, хоть и поверженной некогда империи Чжурчжэней, оставили родные места и устремились на завоевание Поднебесной империи. Сначала речь шла только о северо-востоке, известном как Страна пятидесяти городов. Но завоевание прошло легко. Сражающиеся друг с другом китайские князья ничего не смогли противопоставить маньчжурам. Многие из них сами переходили на сторону победоносных армий севера.
После того, как великий князь Нурхаци ушел в страну предков, Золотой род возглавили его сыновья – Абахай и Доргон. Когда отряды маньчжуров, слитые в восьмизнаменную армию под предводительством принца Доргона, прорвались за Великую стену, передовыми частями командовал молодой еще полководец Шархода. Его род не был ни сильным, ни влиятельным. Но именно его родичи первыми примкнули к Нурхаци.
В своей жизни молодой воин решил делать ставку не на родство и помощь могучих покровителей, а на доблесть. Именно его воины смогли разбить заслон китайцев, первыми войти в их столицу. Об этом Шархода до сих пор вспоминал с приятным теснением в груди. Маньчжурская конница громила слабых и растерянных воинов династии Мин, теснила их к южным морям. Абахай принял титул Сына Неба, повелителя Поднебесной империи, а его младший брат, Доргон, стал Великим ханом. Ведь Золотой род был в родстве и с домом монгольского Потрясателя Вселенной – Чингисхана.
Не обошли наградой и самого Шарходу. Он получил титул нана, князя, стал заместителем командующего армии под синим с каймой знаменем. Но великий Абахай умер. На престол взошел сын Абахая – Шуньчжи. Долгие годы Доргон опекал молодого племянника, оберегал его от ошибок. Но не стало и самого Доргона.
Новый Сын Неба не любил войну. Зато любил развлечения, пиры, красивых наложниц, которых привозили купцы в чалмах из стран Запада. При дворе маньчжуров, долгие годы бывшем ставкой командующего, расцвели интриги, злоба. Корысть и алчность стали править бал.
Не был новый повелитель и искусным дипломатом. Он не смог достойно наградить тех, кто перешел на сторону маньчжуров. Этим воспользовались хитрые и лукавые китайцы. Они сделали вид, что признали власть Золотого рода. Но едва заметив шатания среди маньчжуров, восстали.
Полыхал весь юг и запад. Лучшие отряды восьмизнаменной армии бились там с войсками изменников-повстанцев. Война шла с переменным успехом, но постепенно маньчжуры стали теснить врагов. И хотя до победы было еще далеко, в том, что она будет, уже никто не сомневался.
Правда, на западе начались стычки с монголами, не желающими забыть время своего владычества. Но Шархода знал, что монголы слабы и разобщены. Армия маньчжуров становилась всё сильнее. У длинноносых варваров, приплывающих на больших кораблях, покупали пушки и мушкеты, создавались особые части стрелков. Вот и сейчас двести стрелков-наемников из королевства Чосон ехали вместе с ним.
Было обидно, что он, известный полководец, вынужден воевать не там, где решается судьба Золотой империи Цин, а в далеком захолустье. Но происходящие здесь события слишком сильно нарушали небесный порядок. Лоча, длинноносые варвары, всегда приплывали по морю. Они были мирными, охотно совершали обряд признания власти Сына Неба. Их товары – мушкеты и пушки – покупали маньчжуры. Нанимали советников, чтобы лучше использовать эти еще не совсем привычные орудия.
Но на север пришли какие-то совсем другие лоча. Они не знали о величии маньчжуров. О том, что земли, в которые они вторглись, являются священной территорией рода Айсинь Гёро.
С того времени, когда в северных землях было нестроение, а Сын Неба Абахай был вынужден послать две тысячи знаменных войск на восстановление порядка, Нингута стала главной крепостью Севера. Отсюда амбань, комендант крепости, и отправил ниру (роту) знаменных войск, чтобы покарать дерзких варваров. С ротой пошли союзники-дючеры – младшие братья маньчжуров из того же корня чжурчжэней.
Но случилось невероятное: варвары, которые тоже владели огненным боем, смогли разгромить отряд. Сын Неба был в ярости. Амбань лишился головы. А на его место был назначен Шархода, но не с титулом амбаня, а в звании князя – защитника Севера.
Что ж, если такова воля неба, он, Шархода, уничтожит варваров. Не сразу. Только глупый полководец бросается в схватку, не разобравшись в ситуации, не подготовив войска. Но небесный порядок будет восстановлен.
Шархода обернулся к невысокому и полноватому молодому человеку, следующему за ним.
– Как тебе нравится эта крепость, сын?
– Простите меня, достопочтенный отец, но мне она совсем не нравится. Пыльно, грязно. Невозможно даже сравнить со столицей.
Шархода вздохнул. Сын его, как и многие молодые маньчжуры, слишком полюбил комфорт и негу. Потому он и решил взять его сюда, на Север.
– Ладно, посмотрим. Мы едем не нежиться на постелях, а воевать.
Отряд нового правителя направился в сторону дворца.

* * *

Я продолжал напряженно бездельничать и думать. Надо будет сил подкопить и не делать ошибки, которые совершали и Хабаров, и мой предшественник. Громить дючеров пока мне незачем, если сами нарываться не будут.
Имперские порывы – захватить всё, до чего руки дотянутся, – я не понимаю. Ни в политике, ни в любви не мог понять стремления «застолбить», «поставить флажок». Дескать, смотрите, какой я крутой мужик или имперец: всё и всех позахватывал и поимел. Если ты не смог ощутить своей одну женщину, то числом посещенных постелей этот недостаток не компенсируешь. Мне нужна земля, которую я освоить могу, ороднить, своей сделать. Больше мне незачем. Настоящий же Онуфрий думал иначе. Потому и погиб.
Скорее всего, хотел мой предшественник побольше ясака собрать. Но думаю, что и так обойдемся. Сначала стоит обжить то, что уже есть, населить, согреть. Нужно слить в одно целое русских и здешние народы. А вот щелкнуть по носу Шарходу нужно. Негоже, если он так и будет спокойно нас выдавливать отсюда. Пусть понервничает.
Но это чуть позже. Нужно время, чтобы тылы подтянуть. Пока метались по Амуру с Хабаровым, было не до того. Честно сказать, и практики у казаков такой не было. Их дело – покорить, объясачить, остроги поставить. А уже потом придут настоящие власти, которые будут управлять. Но меня такой вариант не устраивает.
Вышел на улицу. Лето – оно, конечно, теплое время года, но утром не жарко. Свежий ветерок с Амура немного рассеял похмельную муть. Вытянул из колодца, недавно отрытого посреди городка, ведро холодной воды. Пока жадно хлебал, часть воды пролилась за шиворот. О! Это дело! Плеснул еще. Остаток просто вылил на голову. Сразу посвежело. Кое-как добежал до сеней, активно обтекая на пол водицей, вытер морду лица, обтерся рушником и блаженно вздохнул. Жизнь хороша!
Пока жизнь была хороша, зарылся в амбарные книги, где Хабаров со своим племяшем вели учет дани, всякий приход и расход. Всё думаю, как у мужика на всё времени и мозгов хватало? И Якутск, и Москву, и даурские дела – всё держал в голове. Ладно, я ему осанну потом спою. Пока надо разобраться.
По книгам выходило, что хлебных запасов у нас пять тысяч пудов. Из них тысячу пудов нужно отправить в Якутск, в счет ясака. Понял, не дурак. Итого четыре тысячи пудов. Этого на человек семьсот-восемьсот должно хватить. Только стоит понять, где оно всё лежит, в каком оно состоянии? Так, с хлебом разобрались.
Теперь с мехами. Всего их у нас числится аж два сорок сороков. Переводим на русский – получаем три тысячи двести шкурок. Из них двадцать сороков тоже нужно отправить в счет ясака.
Почувствовал острый укол жабы. Блин, тысячу шкурок как корова языком слизнула. Ладно, опять же потом подумаем. С казной выходило и вовсе непонятно. У Хабарова в книгах значилось: про то знает Артемий. Спросим у Артемия. Ткани шелковой – триста отрезов. Тут указывалось, что лежат они в Албазине. Разумно указано. На тот момент, когда Хабаров писал, Албазин был самой сильной нашей крепостью.
Всё, пора совет собирать. Прошел по городку. А ничего так обжили мы будущий Благовещенск. Пока еще не город, конечно. Острог стоит, но уже не слабый. Избы тянутся улицами, и много их. Штук сто, может, больше. Нормальные такие избы-пятистенки. Некоторые и в две клети вместе. Это те казаки, что взяли местных девок в жены, теперь семьями живут. И таких уже человек двадцать. У кого-то жены уже и брюхатые ходят. Скоро пополнение родится.
В центре городка пустое место – типа площадь. На ней только колодец. Возле площади и дом приказного, его для Хабарова строили. Теперь мне предстоит жить. Честно сказать, мне и с пушкарями было нормально. Только ноблес, как говорится, оближ. В смысле положение обязывает. Обживемся и здесь. Дом в два этажа, обнесен изгородью с воротами. Нормальный такой домик. Здесь же три здоровых сарая. Один хлебный, другой ясачный, с мехами, третий с огненным зельем и запасом оружия. Здесь же моя кузня будет. Стены в городе пока просто тыном стоят, но это дело временное. Укрепим.
Кое-как разбудил всю нашу братию. Сказал, что, как смогут, пусть в избу приказного идут. Сам тоже туда отправился. У Хабарова в прислуге были две бабы даурские. Были они немолодые, свои их и не стали выкупать. Так они у приказного и прижились. Я тоже их прогонять не стал: дом в порядке содержать надо. А сил на то нет от слова совсем.
И времени не очень. Сказал, чтобы выставили на стол в большой светлице хлебного вина немного, только похмелиться братьям. А к нему уже рассола от капусты квашеной, сала копченого, рыбы соленой и хлебца. Не жрать собрались, а думу думать.
Пока они готовили всё, народ стал подтягиваться. Все помятые, грустные. Ничего, чаркой поправились, рассольчиком запили – веселее стало.
Тут я и стал говорить:
– Такое дело, братцы. Я командовать пока не научен. Вместе будем думать. Кто знает, тот и говорит. Первое дело – про хлеб. По книгам у нас его изрядно. Только надобно знать, где он есть. Кто скажет?
Народ пошумел для порядка, а говорить стал Третьяк, что с Хабаровым был изначально.
– Дело тут нехитрое. Основной запас здесь и лежит, в амбаре. А пудов семьсот – в Албазине. Там же полсотни казаков и пашенные, которых Ерофей на землю посадил.
– А сколько тех пашенных?
– Вестимо, десять семей. Мужеска пола хлебопашцев – три десятка. Баб – два десятка и еще три. А сколько детишек, мне неведомо. О том годе запахали они сто десятин земли. Договор был, что десятую часть они в государев амбар отдают.
– А велик ли урожай будет?
– Про то не знаю. Мы же в походе по всё время.
– Спасибо, брат. Давай про хлебный запас ты ведать будешь. Вот возьмешь пару казаков, наш амбар посмотришь, потом и в Албазин съездим, городок проведаем да крестьян навестим.
– Ладно, брат. Устроим.
– А скажите, братья, кто у нас меха ведает?
– Так Хабаров сам и ведал, – после молчания отвечал Артемка-племяш.
– Не дело. По книгам я смотрел. Но бумага одно, а руками имать – другое. Кто со счетом хорош? Не ты, Артемий. Для тебя особое дело будет.
– Ну, я знаю маленько, – проговорил Трофим.
– Вот ты и посчитай, друг милый, сколько в амбаре, сколько на стругах.
– Что ж я, дьячок какой? Казак я!
– Так ведь и я не дьяк, даже не дьяков кум. Только если мы хотим здесь жизнь вольную построить, нужно нам знать, чем мы владеем, что можем, а что и нет. Не так?
– Так-то оно так. Только тяжкое это дело.
– Не труднее, чем остроги брать. Потом мы и дьячков найдем, и подьячих. А пока нам самим надо.
Разобрались и с этим. Перешли к делам военным. Тут уже все вздохнули вольнее. Про хозяйство никто особо говорить не любил: не казачье это дело. А про воинские дела – оно важно и нужно.
Казаков у нас всех оказалось четыреста восемьдесят три человека. Из них пятьдесят сидели в Албазине, десяток – в Кумарском остроге, остальные – здесь. Было у нас на это воинство четыре сотни малых пищалей и шесть пушек: три бронзовых, три чиненых железных, что у богдойцев отбили. Был запас пороха и свинца изрядный, на год хватить должно. А дальше непонятно. Поживем – увидим.
Я без торопячки подводил ближних людей к тому, что нужно нам еще казаков, да и крестьян хорошо бы побольше пашенных, чтобы от даурской хлебной дани меньше зависеть. Согласились. Решили, что в Якутск отправим караван с ясаком. Скажем про грамоту из приказа, чтобы пашенных людишек на Амур переселять.
Только это не всё. Как там с новым воеводой повернется – одному Богу известно. А пашенные и охочие люди нам нужны. Потому потом поедут казаки со Степаном Смоляным в Илим, в Якутске поговорят с Никифором Хабаровым. Письма мои передадут про вольную жизнь на новой земле. Пусть людям порасскажут. И не только в Илиме и Якутске. Пусть и до Енисейска дойдут, зовут их к нам. А то, что после уплаты ясака останется, сороков десять, тоже Никифору отправим, и другое добро, что у дауров взяли. Он же пусть взамен шлет нам порох мимо воеводской казны и железа доброго, свинец для пуль.
На том и порешили. Народ еще пошумел да и расползся по делам. А племянника Хабарова, как Мюллер Штирлица, я попросил остаться.
– Артемий, в книгах Ерофея сказано, что про казну знаешь ты. Так?
Артемий опустил глаза. Чувствовалось, что что-то его сильно смущает. И я, в принципе, понимал что. Для Хабарова казна была одна. Что-то шло семье, что-то на поход. Но всё оно было его. Меня такая ситуация уже не устраивала. Траты предстояли тоже неслабые. Потому и была необходимость разложить всё по разным лукошкам.
– Артемий, я понимаю, что есть казна Хабаровых. Это деньги семьи. О них не волнуйся. Так они и останутся. Больше скажу: хорошо бы эти деньги переправить твоему отцу. Там они будут нужнее. Мне нужна только войсковая казна. Подумай и давай приходи с казной. Но только той, что на войско. Ты меня понял?
Парень покраснел, побледнел и молча уставился в пол. Видимо, на этот случай Хабаров ему инструкций не оставил, а он старался действовать по указу мудрого дяди.
– Подумай, Артемий! Если денег у нас не будет, то как мы сможем вооружить новых людей, как сможем победить богдойцев, да и ясачных людей держать в кулаке? Просто помрем. И ты вместе со всеми. Кубышка тогда не спасет. Просто подумай.
– Я принесу, Кузнец. Погоди, – выдавил из себя Артемий.
Парень он толковый. Конечно, про выгоду многовато думает. Так торговый человек без того не может.
Не прошло и получаса, как паренек вернулся. На стол он поставил сундучок, вынутый из холстины.
– Тута те деньги, что Ерофей Павлович для войска считал.
– Сколько?
– Семьсот девяносто три рубли серебром.
Артемий поставил второй мешок. А здесь бабские серьги, кольца. Тоже из серебра. По весу здесь полпуда. Ежели в рублях, то оно выходит около трех тысяч. Только из них третью часть нужно в Якутск тоже, для Дмитрия Андреевича.
– Ну удружил, брат. Оставляй тут. А про воеводу мы посмотрим. Дмитрия Андреевича уже нет, а с новым воеводой другие договоры будут. Нужно, чтобы ты тоже поехал, когда ясак повезут, с отцом поговорил. Нам нужна торговля не через воеводу. Такая торговля, чтобы и ему, и нам было выгодно. Мы ему меха будем и дальше везти, будет еще что хорошее – тоже повезем. Ткани, серебро. Нам нужны порох, оружие, металл добрый. Хорошо бы хлеба прислать по не очень дорогой цене. Но это только на этот год. Бог даст, в следующем году будем со своим хлебом. Понял? Сделаешь?
– Сделаю, Кузнец, – проникся паренек.
– Не бойся. Ерофей мне друг, и его семья мне не чужие люди. Сговоримся.
– Не боюсь я. Дядя сразу говорил, что за Кузнеца, за тебя то есть, держаться надо.
– И хорошо. А теперь беги, собирайся в дорогу. До начала августа нужно собрать караван.
Я остался в комнате один. Серебро убрал в дальний сундук под замок. Конечно, казаки у своих брать не будут даже под угрозой расстрела. Чужих будут потрошить, а за своего жизнь положат. Но береженого, как известно, берегут лучше. Сел подумать. Так, по-любому надо идти к Албазину.
Послал тетку-даурку позвать Макара и Клима. Сказал Макару оставаться за старшего. Чтобы народ не скучал, наказал начинать укреплять стену да готовить караван с ясаком в Якутск. Дело оно, конечно, не особенно срочное, но от безделья могут дурные мысли появиться. А оно надо? Казаки Макара уважают. Но опять же, про береженого. Климу же сказал собирать струг, десяток наших да Третьяка и никанца Гришку. Толмач лишним не будет.
Шли седмицу. Всё же вверх идти непросто, и вертолет не вызовешь. Эк меня занесло. Дошли. Казаки в Албазине уже совсем обжились. Дома поставили добрые, крепкие. Многие уже и жен местных взяли. С местными, что тунгусами, что с даурами, вовсю торгуют, меняются, живут по-соседски. Поначалу испугались, что ругать их стану. А по мне так это очень даже здорово. Ничем крепче крови народы не свяжешь. А то, что детишки будут с чуть раскосыми глазами да пожелтее, так всё равно будут Петьками и Кольками. Воспитаем казаками, так и будут казаками.
Обжились и крестьяне. Слобода вышла большая. У многих уже коровенки, овцы да свинки. Ничего в этой живности не понимаю. Но смотреть на то, как стадо гонят, радостно. А поля какие? Гектаров, по-здешнему, десятин, наверное, полста. Где-то уже жатва шла. При домах огороды: привычная капуста, лук, черемша, репа, брюква, горох, бобы. Эх, жалко до картошечки еще дело не дошло. Ничего, всему свое время.
Для крестьян захватили из запасов серпы, гвозди, ножи. Конечно, оружие пока на первом месте. Но без крестьян ничего у нас не выйдет. Думаю, что и пролетел мой предшественник в той истории потому, что не успел он заселить Приамурье русским людом, не успел или не сумел местных и русских породнить.
Проведали дела. Старшему в Албазине, Ваське Пану, показал я грамоту Сибирского приказа. Повелел с крестьян больше десятины не брать. Половину оставить в Албазине, а другую отправить в Банбулаев городок – так пока наш острог по имени даурского князца называли. Кстати, пора его в Благовещенск перекрещивать. И запоминать проще. Хвалил, что мирно с туземцами живут. Проведал и отрезы камчатых тканей. Все целы были. Оставил казакам два отреза на рубахи и сарафаны. Остальное загрузил на струг. С тем и отбыл.
Вниз прошли меньше чем за неделю, хотя и не торопились. К приезду стена была еще далеко не закончена, но та часть, что выходила к Амуру, уже была двойной, с башнями и воротами. У башни на раскате стояла пушка. А дела идут. У пристани стояли два струга, готовые к долгому плаванию. Ясак еще не загружен. Ну да это дело недолгое. Сборы растянулись на три дня.
Я писал письма. Длинное и велеречивое письмо воеводе, которого звали Михаил Семенович Лодыженский. Был тот царским рындою, почетным телохранителем, был и стольником. Теперь вот был назначен воеводою в Ленский край и Якутское воеводство. Поскольку был он только одним из пяти воевод, непосредственно подчиняющихся главе Сибирского приказа, оспорить мое положение приказного даурской земли он не мог. Но, как любой чиновник от возникновения Руси до моего XXI века, гадостей наделать мог. Потому ссориться с ним мне было не с руки.
Писал я со всеми примочками того времени. И челом бил, и просил не оставить своими благодеяниями. Жаловался я на тяжкую долю, бедность и скорбь. Впрочем, всё это было аналогом современного обращения «Глубокоуважаемый Иван Иванович». Из конкретики было только про жалованье, пороховое довольствие да разрешение переселять пашенных крестьян.
Просил я также, чтобы тот обратился к тобольскому владыке, архиепископу Симеону, чтобы прислал попа. Не то чтобы люди наши были сильно религиозны: как-то я и в Илиме не помню, чтобы кто-то особо усердствовал на почве веры. Но свадьбы, похороны, крестины – всё это важно. А без попа выходило как-то не кошерно. Обязался поставить церковь.
Гораздо более деловые письма были к Никифору Хабарову. Там просто предложение о сотрудничестве, цены, сроки и объемы. Нормальный такой бизнес-план. Вполне просты были письма и моим людям в Усть-Куте и Илиме, Якутске и Киренге. Там речь шла о переселении. О том, что ждет переселенцев, про вольную землю, про то, что кроме десятины никаких податей не будет. А за ту десятину будут серпы и сошники, всякие другие нужные в хозяйстве штуки. Звал я и мастеровых людей, обещая щедрую оплату их услуг: кузнецов, плотников, рудознатцев.
За то время на струги загрузили ясак с поминками для воеводы, товары для Никифора Хабарова, подарки дьякам и прочие нужные штуки. Старшим пошел Артемий Петриловский, сын Никифора. С ним отправились Степан и три десятка казаков. Степану я вручил мешочек с монетами для моих людей и письма. Артемий вез семейную казну Хабаровых.
Наконец все собрались и отправились. Шли по Зее быстрым путем, которым шел некогда злополучный Василий Поярков. До границы страны дауров мы шли в сопровождении еще четырех стругов с полутора сотнями казаков. Не то чтобы я чего-то сильно опасался: дауры по рекам не ходили. Но это была необходимая, как мне казалось, демонстрация силы.
Как только попадались стойбище или городок, мы шли к берегу. Спрашивали о делах, требовали подтвердить шерть. Получали подарки, небольшие. Это не для богатства, но для понимания, кто в доме хозяин, чьи тут тапки. Конфликтов не было. Я приглашал князцев к себе в город на пир. Перед отъездом в Албазин отправил я гонцов с тем же предложением к хамниганам, солонам и бирарам – нашим союзникам. Пир назначили на начало осени. У зейского волока распрощались. Мы вернулись обратно, а отряд Артемия продолжил путь на Якутск.
По возвращении в отличие от прошлого варианта истории я продолжил заниматься хозяйственными делами. Стена уже полностью опоясывала город. Настоящая, двойная, с земляной засыпкой. Хорошо бы ров, как в Гуйгударовой крепости. Но пока с этим не стал затеваться. Высота стены была четыре косых сажени – где-то пять человеческих ростов. Две башни смотрели в сторону Амура, две – в сторону Зеи, еще две – на лес. Всякую растительность на пару сотен шагов свели на нет. Вполне себе выходила крепость.
Внутри крепости построили три бани, чтобы могли помыться казаки. И не черные, как тогда было принято, а с нормальными финскими примочками – каменкой, трубой. Построили и большой барак, если будут вновь прибывшие. Потом сами себе избы смастерят, а зиму пережить можно.
Особо работой я старался народ не напрягать. Так, в охоточку. Тем более что и сам топора не чурался. Потому и стройка шла весело и споро. Вечерами долго сидели: кто в домах, кто у костров. Я старался за вечер, если не было какого-то форс-мажора, подойти к каждому костру, зайти в каждую избу. Где-то просто поздороваться, а где-то и чарку пропустить, с людьми поговорить. Если не мог сам, просил кого-то из ближних людей. Важно, чтобы люди чувствовали, что мы все за одного, все вместе. То, что я приказчик, а он казак – только названия разные, а дело у всех общее.
Наверное, можно было бы и посильнее прогрессорствовать. Только вот нужно ли? Мысль, что так людям будет лучше, не особенно, на мой вкус, здравая. Лучше будет так, как привыкли. В самом деле, представьте: есть у вас старое кресло. Да, не очень оно презентабельное, промялось кое-где. Только промялось оно именно в тех местах, где твоему заду удобно. Новое – оно, конечно, лучше, важнее. Только уж очень оно неудобно. К нему еще привыкать нужно, себя ломать. А это уже и не жизнь, и не воля. Потому старался я привычный ход вещей поддерживать.
В последнюю седмицу августа начали готовить пир. Перегоняли брагу в хлебное вино, ставили тесто для пирогов, коптили рыбу, доставали с ледника мясные запасы, ходили на охоту за свежаниной. На площади поставили навес, а под ним срубили столы и лавки.
В первые, еще по-летнему теплые дни осени стали собираться данники и союзники. От хамниганов прибыл князец Армак со товарищи, от бираров – вождь Нюман, вроде бы так он представился. Были люди и от солонов. Прибыли и дауры. Прибыл главный на Зее князь Туранчи с тремя братьями-князьями, привезли они ясак за этот год – главным образом шкурки собольи и лисьи.
На столах было всё, что могла дать тайга, к которой человеческие руки приложили. Поначалу долго дичились друг друга, потом вино расслабило. Стали свои тягучие песни петь. Наши не отставали. Потом стали приставать, чтобы я вышел с их богатырем тягаться. Делать мне больше нечего. И ведь не отстают. Последний аргумент уже изрядно пьяного брата Туранчи, по имени Толгу, был просто убийственный: «Ты почему драться не хочешь? Ты что, не даур?» «Ладно, – подумал я, тоже будучи далеко не трезвым. – Буду дауром, вам же хуже».
Вышли мы в круг. Казаки тоже поддали, кричат, меня поддерживают. Даурский батыр Евлагой напротив стоит. Здоровый бугай. Ростом чуть пониже меня, но в плечах пошире. Что-то грозное на своем языке лопочет. Я так быстро их мову не понимаю. Потом ко мне подбежал, стал орать, себя в грудь стучать. Ну, думаю, он стучит – давай я тоже постучу. Аккуратненько так провел классическую двойку: левой по корпусу, а правой – в голову. Когда он согнулся, я коленкой добавил. Прилег Евлагой, лежит, ножкой дергает, юшку сплевывает.
Гости притихли. Казаки, наоборот, кричат, радуются. Взял я ковш с водой, полил батыра, помог встать. Тот отдышался, потом говорит: «Ты настоящий батыр. Только скажи, почему ты меня не ругал?» Я не понял. Оказывается, у них положено сначала долго ругать противника и прославлять себя, а только потом – драться. И то, скорее, бороться. Да и шут с ними. Потом и другие пошли тягаться. Кто боролся, кто из луков стрелял. Словом, вышло то, что я и хотел.
Мне не данники нужны, не союзники даже. Мечта была сделать из всех этих очень разных людей одно целое. Тогда мне маньчжуры с дючерами глубоко по барабану.
Пировали три дня. У нормальных людей праздник, а у меня – работа. Чтобы угощения хватило до самого не могу, чтобы гости не перессорились, чтобы всем было весело. Словом, если родственных чувств пока не было, то отчуждение дало изрядную трещину. Договорились, что на следующее лето приедут молодые казаки не только ясак собирать, а еще и сватать тунгусских и даурских красавиц.
Перед отъездом долго говорил с бирарами. Из моих союзников они от меня дальше всего. А враги их, дючеры, рядышком. Они просили пойти войной на дючеров. Когда-нибудь мне придется это сделать. Но сейчас это мне совсем не нужно. Предложил им переселиться на Зею или на Амур. Здесь обещал полную защиту. Пока же подарил им сотню самострелов с болтами. Конечно, не огнестрел, но штука эффективная. Благодарили, обещали подумать. Но чувствовалось, что ждали другого. Ну, извините, чем могу.
После отъезда гостей и приведения города в довоенное состояние, начали войсковую учебу. Только не все. Две с половиной сотни казаков, стрелки и заряжающие-копейщики оставались нашей главной ударной силой. Для них обновляли щиты, делали новые пики. Буде прибудут еще казаки, они в этот кулак и вольются.
А вот третья сотня предполагалась особая. В большом сражении могла она и в общий строй встать. Но готовил я их для другого. В эту сотню отбирали самых крепких и молодых ребят, в должной мере безбашенных. Ядром сотни стали два десятка, которыми командовал Макар, и мои гренадеры. Это был отряд для спецопераций. Они учились тихо красться, снимать часовых, взрывать, поджигать. Тут я и сам особо им помочь не мог. Но, как ни странно, дело вышло. Охотники учили тихо подкрадываться. Старожилы отряда разведчиков показывали, как быстрее всего успокоить часового. Я показывал технику работы с порохом, запалом, фитилем и прочим.
Велись и работы по совершенствованию артиллерии. С Климом мы развернули кузницу, точнее даже, кузнечный цех. Дауры и до прихода русских понемногу плавили руду. Появление дружественных дауров позволило узнать места выхода руды. Возле наковален и горнов поставили немного усовершенствованную плавильню с использованием огнеупорных материалов. Позже, после долгих опытов, удалось получить не что-нибудь, а вполне приличную сталь.
Конечно, это не технология англичанина Бенджамина Гентсмана. Скорее уж плагиат у древних индусов и персов. Но материал рабочий, а мне большего и не надо. В отличие от чугуна, который дауры использовали для своих сельскохозяйственных изделий и доспехов, сталь не столь прочна, зато более крепка на разрыв, более упруга. Главное, сталь можно ковать, делать из нее штамповки.
Но для штамповки требуется пресс. Честно говоря, я хреновый инженер. Можно сказать, никакой. Иного варианта, кроме водяного двигателя, мне в голову не пришло. Пришлось ставить мастерскую на реке. Не очень здорово вышло. Защитить мастерские будет непросто. Только внутри города ни тигли, ни пресс не поставишь.
Зато за осень и зиму мы успели наделать больше двухсот кирас – сплошных броней на манер гвардии эпохи Кромвеля, гораздо лучше защищающих, чем отдельные пластинки, нашитые на одежду. С полусотни шагов кираса легко выдерживала удар стрелы. Наделали и самых простых шлемов, вроде западноевропейских шапелей. Тоже не гарантия, но какая-то иллюзия оной. С плотным стеганым подшлемником от стрелы, а порой и от пули, он защищал.
Казакам новая бронь пришлась по душе. Особенно нравилось молодым, что в начищенной кирасе можно свою физиономию увидеть. В кузнецы, кроме меня с Климом, пришлось зачислить еще восемь человек: уж больно работы было много. Ведь надо было и обещанный для крестьян инструмент делать. А весна подходила всё ближе, а с ней и новый поход.

Глава 2. Вниз по Амуру и другие события

Как же мне не хотелось идти в этот поход. Вот угадайте, кто хороший хозяин? Я хороший хозяин. И всё у меня в хозяйстве отлично. Город, который мы уже перекрестили в Благовещенск, растет и строится. К октябрю вернулись посланные казаки. Воевода был не особо счастлив фактом моего назначения из столицы, но сказал, что лишних гулящих людей держать не будет. Пусть-де идут в даурскую землю.
Выдал он, хоть и не полностью, порох. Ясаку и поминкам явно обрадовался, хотя и требовал их увеличить. Перебьется. Уговорил Артемий и родителя продолжить торговлю с нами, стать своего рода торговым представителем Приамурья в Якутске, да и в России. В качестве первой сделки на выданные мною соболя и серебро переправил он вдвое больше порохового зелья, чем воевода, а еще изрядно свинца для литья пуль.
Переговорили и с моими людьми. Захватили посланцы с собой четыре семьи, всего шестнадцать человек обоего пола, желающие осесть на вольной земле. Этих поселили пока в городе: в зиму не построишься. А вот по весне вспашут они землю, выстроят дома и заложат новую слободу.
Уже под зиму стали прибывать вольные казаки и подказачники, желающие войти в мое войско. Пока прибыло около сотни, но многие просто побоялись ехать в зиму. Весной собиралось еще столько же. Прибывших тоже селили в городе, благо загодя построили жилье. С казаками прибывал и пашенный народ, семей пятнадцать, не меньше. Считай, в Благовещенском городке теперь почти семь сотен жителей. Побольше, чем в Илиме.
Торг тоже образовался, как раз на пустыре перед стеной. Приезжали местные люди, предлагали меха и рыбу. Прибывали и охотники из Илимского воеводства, даже русские купцы доходили, хотя и немного.
Появлялись и торговцы с другого берега. Тут я даже не знал, как поступить. С одной стороны, это потенциальные лазутчики и шпионы. С другой – платили они щедро, а товар привозили такой, что у наших глаза разбегались: невиданной расцветки ткани, драгоценные специи, высушенный чайный лист, который нашим пришелся весьма даже по душе. Решил, что коли собираюсь я с ними дружить, то стоит торговый люд пускать. Правда, пригляд за ними выставил, чтобы не шарились, где не надо.
И не только Благовещенск рос. Вокруг Албазина уже были три немаленькие деревни, где жили вперемешку и русские крестьяне, и тунгусские родичи. Русские учили землю пахать, плотничать, знакомили со всякими огородными премудростями. Местные помогали в охоте, рыбной ловле, да и заготовке рыбы. Кстати, нашли мы и здесь соляные источники, тоже стали соль выпаривать. И дауры, и тунгусы, да и богдойцы соль покупали очень охотно. Еще не страна, но уже и не брошенный на произвол отряд казаков.
Укреплялся и Кумарский острог. Он запирал самую удобную, как сказали дауры, сухопутную дорогу к маньчжурам. Строили там крепкие стены, раскаты для пушек, дома для гарнизона. Здесь постоянно дежурили уже два десятка казаков. Жили по две седмицы, потом возвращались в Благовещенск, а в острог выезжали следующие вахтовики.
До самой весны только дважды пришлось поднимать отряды. Оба раза потому, что дауры решили друг с дружкой повоевать, а мне оно было совсем не интересно. Пришлось мирить. Они не особо обрадовались, но возню прекратили. Даже детей какие-то важные родовичи поженили. Оно и правильно: жениться всяко разно лучше, чем воевать.
Дружки мои стали настоящими начальниками. Да и не дружки они. В 1990-е годы слово «брат» как-то принизилось, опошлилось, превратилось в «браток». А ведь кто для мужика ближе, чем брат? Вот их я братьями и ощущал. Разными – иногда бедовыми, иногда хитроватыми, но именно братьями. Они и стали моей главной опорой. Артемий отвечал за торговлю, Клим – за кузню, Трофим – за стрелковые сотни, Тимофей – за конников, Макар – за спецназ. Свои люди сидели на строительстве судов, острогов, на сборе ясака.
Нашлось дело даже для никанца Гришки. Он стал при мне типа секретарем с функцией переводчика, ведал всеми запасами, складами. Словом, важный человек. Только артиллерию, мои шесть пушек, я держал при себе. Следил, чтобы ядер хватало, картечи было достаточно, цепные ядра были. Всё же пушки – хороший аргумент.
И куда от такой благости уезжать? А надо. Память, собака, у меня хорошая. Помню я, что в это самое время в устье Сунгари умный воевода Шархода строит речной флот. А вот это мне было совсем не нужно. Пока у нас на воде полное преимущество, и это меня очень устраивает. В таких условиях кроме как через кумарский проход ко мне дорогим богдойским партнерам и не попасть.
Но и дела прерывать не хочу: так до нормальной жизни никогда не дотянешь. Решил я, что Артемий в этот раз останется старшим. Хоть и молод, а умен, грамотен. Да и то, что он племянник Хабарова, для казаков много значит. При нём оставались и другие ближние люди. Наказ ему был строгий и, как мне казалось, ясный. Прибывающих казаков распределять по сотням, учить строю и совместным действиям. Крестьян селить в удобных местах под защитой острогов, собирать ясак, желательно без боя. Если придут бирары, поселить их у реки, чтобы и рыбу могли ловить, и охотиться.
Оставлял я ему две сотни казаков в Благовещенской крепости и полсотни в Албазине. Оставлял и три пушки с пушкарями. С собой взял Макара с его сотней и две сотни казаков. На шести стругах, с тремя пушками и кучей гранат мы и отправились.

* * *

Опять поход. Кузнецу все неймется. Диковинно так. Был обычный казак, друг с младых лет, Онуфрий. Отца его помню, тоже здоровый был мужик. А тут всё как перевернулось. Вроде бы и друг, Онуша, а вроде уже и приказной, даже не десятник. Ох, дела мои тяжкие.
И как всегда: только жизнь пожить захочешь, так сразу и поход. А жить сейчас хочется. С малолетства я всё девчонок чурался, потом тоже как-то не с руки оно было: чудные они. Уж друзья поженились, только мы с Онушей и живем бобылями. Ну он-то ладно, в люди выбился. А я-то чего?
И тут – как свет ясный. Пришли на Амур переселенцы, крестьяне пашенные. Ну, люди как люди. А там, смотрю, девка. И такая, скажу, ладная, как колобок румяный. Волосы, как солнышко весеннее. Смотрит так, уж не знаю как. Я ей и говорю: «Кто такая будешь?» А она мне: «Глаша я, крестьянина Власа дочь». Так и познакомились.
Я потом часто стал к ним ходить. Тут у нас одна баба пряники печет. Так я, как пойду, пряники ей покупаю. Гуляем с ней, коли батя ее куда не пошлет работать. А коли у меня службы нет, так я ей и помогаю. Потом и вовсе погуляем по полю до вечера, там станем под сосну или за кусточком и давай целоваться.
Макар мечтательно посмотрел в небо.
Думал, что вот-вот и сватов к ее отцу отошлю. А что? Я тоже не последний человек. Приказчику друг и ближник. По чину ежели считать, то и пятидесятник. Как за такого орла не отдать дочь? Эх, судьба-злодейка. Опять поход. Надо идти готовиться. А так хорошо было бы к милой. И всё Кузнец. Куда бежит, чего торопится?

* * *

Идея моя была не столько воинская, сколько диверсионная. Туда идем максимально быстро, благо вниз по течению. Насколько я помнил из истории, плотбище у Шарходы было в полудне пути вверх по Сунгари, в смысле по Шинголе-реке. Вот плотбище вместе с кораблями мы и грохнем. А уже на пути обратно дючеров попровоцируем, если масть ляжет. Он же в прошлой истории собирался их переселить внутрь империи, чтобы русские с голоду без данников померли? Пусть переселяет, нет проблем. А мне пустую землю проще будет русскими крестьянами заселить да здешними мирными народами.
Шли быстро. Ветер в спину, парус поставили – красота. Всё же со временем берега Амура сильно меняются. Амур, как и Янцзы с Хуанхэ, – блуждающая река, подмывающая лёссовые почвы, шныряющая туда-сюда. Но найдешь какую-нибудь зацепку неожиданную, знакомый плес, очертания берега или еще что-то – и так кольнет в грудине, будто что-то дорогое потерял. А может, и нашел. Только никак не привыкну к найденному другому. Впрочем, всё это от безделья.
Опять стал замечать, как змейки от земли идут. Когда чем-то практическим занят, то совсем не видишь, а как расслабишься немного – просто спасу нет. Вся земля Приамурская незримыми лучами окутана. Где гуще, там и видишь змеек.
Но люди почти не встречались. Или спрятались от нас, или в самом деле переселялись от берега реки, ставшей для них небезопасной. Правда, в самом устье Шинголы стоял немалый городок, только мы встали, не доходя до него. Проскочили ночью на веслах, пронеслись мимо, только ветер просвистал. По крайней мере, я очень на это надеялся.
На Сунгари мы пристали к берегу. Для охраны оставили три десятка. Остальные скрытно расположились на берегу. Там же поставили нашу батарею. Макар отправил вперед десяток разведчиков.
Я сидел и дергался. Ведь если я что-то напутал, то поход оказывается бессмысленным. Нет, на обратном пути, конечно, пошумим у дючеров. Но флот у маньчжуров появится, а наша монополия на водное пространство накроется медным тазом. Я бродил вдоль берега, рыкал на всех, вел себя, как директор школы перед визитом инспектора гороно.
На мое счастье, разведчики ходили не особенно долго. Часа через два они вернулись. Всё правильно: впереди лагерь маньчжуров. Вокруг лагеря частокол.
Суда, и построенные, и строящиеся, стоят на реке. Там же лежит лес для их постройки. Сразу стало легче: шли не зря.
Сотня Макара пошла на диверсию, и я с ними увязался. Оставшиеся засели в небольшом леске вдоль дороги, соединяющей по Сунгари маньчжурскую крепость и страну дючеров.
Тихо, прячась по прибрежным зарослям, подобрались к маньчжурскому лагерю. Там разделились: половина поползла к кораблям, остальные расположились близ частокола. Понятно, что в глубине своей территории маньчжуры особенно не сторожились. Ранним, еще серым утром у плотбища были только два охранника. И были, в смысле жили, они недолго. Разведчики открыли им путь к небытию или дальнейшим перерождениям.
После того казаки рассыпались по судам, по штапелям бревен. Масло, порох – всё пошло в ход. Запалили фитиль и побежали обратно. Когда полыхнуло, наши уже были рядышком, вокруг стен маньчжурского острога. Занялось пламя дружно и весело – просто душа радуется. Поскольку идиотами маньчжуров назвать было нельзя, они начали выскакивать из укрепления, что-то кричать.
И тут был объявлен последний акт марлезонского балета. Все ручные бомбы почти одновременно подпалили и бросили за частокол. Попали не все, да и наши примитивные поделки не все взорвались. Но и то, что вышло, получилось неплохо, взрывы гремели со всех сторон. Что творилось за изгородью, можно было только угадывать по доносящимся оттуда крикам. Но и того, что было видно снаружи, вполне хватало.
Вот теперь руки в ноги и бегом, пока враги не очухались. Убегать пешими от конных – развлечение не из веселых. Хотелось бы, чтобы этого не было. Где-то час казалось, что этой перспективы нам удалось избежать. Но не судьба. Вот у самого горизонта появились маленькие человечки на маленьких лошадках. Было понятно, что через четверть часа эти человечки превратятся в больших и очень сердитых маньчжуров. Похоже, что наша шутка им не понравилась. И не объяснишь же им различие в чувстве юмора.
Мы поднажали. Ну, еще немного. Верховые маньчжуры висели уже не дальше чем в тысяче шагов. Еще рывок. Враги всё ближе, но мы уже скатились в заранее присмотренный овраг, а маньчжуры-богдойцы продолжали нахлестывать лошадей. В этот момент и раздался слитный залп трех пушек, а за ним – сотни мушкетов. И почти сразу – следующий залп.
Пораженные выстрелами всадники летели на землю, на них валились их кони, подминая и калеча людей. Уцелевшие кони мчались по полю в разные стороны, вставали на дыбы, сбрасывая ездоков. Остатки отряда преследователей повернули назад. Не менее сотни, а может, и более, маньчжуров устилали дорогу.
Вот теперь точно всё. Как можно быстрее загрузились на струги и поплыли к Амуру. Парни радовались, как малолетки радуются болезни училки по математике. Хотелось верить, что хотя бы на какое-то время мы обезопасили себя от вторжения с реки.
К вечеру показался выход в Амур. Проплывая мимо дючерского города, казаки стали удивленно поглядывать на меня. Я понимал, что этот город стоит уничтожить. Но как-то сильно не хотелось. Всё же дети, женщины. Словом, пережитки моего тяжелого прошлого давали о себе знать. Тем более что в этот раз население города выбежало и встревоженно глядело на проплывающие корабли. Решил сделать так, чтобы и честь соблюсти, и капитал приобрести.
Велел зарядить мою красавицу, бронзовую пушку, цепным ядром. Сам навел на сторожевую башню и выстрелил – хлипкая вышка завалилась. Эффект был потрясающий. Народ кинулся в разные стороны. После следующего выстрела, завалившего часть стены, народ бросился в сопки, а мы пристали к берегу и вошли в город. Не так часто добычей становится целый и почти не тронутый город. Брали самое ценное: меха, ткани, серебро, специи и чай. Попалось даже немного золота, а также необычайно красивый кубок со вставками из самоцветных камней.
Загрузив хабар, казаки подожгли город, и мы тронулись дальше. По прошлому походу я помнил, что вниз по Амуру есть еще один большой дючерский город. Решил, что для закрепления эффекта стоит сжечь и его. Но мы опоздали. К тому времени, когда мы подошли к городу, дючеры уже сбежали. Добычи там было меньше: самое ценное хозяева успели взять с собой.
Я велел разведчикам поймать пару дючерских мужиков. Не без труда мое поручение выполнили. Правда, мужиками оказались старик и почти мальчишка. Хотя мне их возраст был безразличен.
– Ты нас убьешь, русский? – спокойно спросил старик.
– Нет, – ответил я на даурском языке, который знали и дючеры. – Ты передашь мои слова своим людям. Если не передашь, тебе же будет хуже. И не только тебе, но всем дючерам. Вы – мои враги. Вы мне не нужны на этой земле. А эта земля будет моей. Потому, если вы хотите жить, нужно уходить на юг, за реку. Когда я приду в следующий раз, я уничтожу всех дючеров.
– Ты не боишься мести Золотого рода, Айсинь Гёро? Это их земля.
– Я не боюсь ничего. Вот тебе, старик, нужно бояться.
– Мне уже поздно бояться. Но я передам твои слова нашим старейшинам, русский.
– Хорошо. Можешь забрать своего щенка и уходить.
Поплыли обратно. Опять прошли устье Сунгари. Маньчжуров видно не было. Видимо, не зная нашей численности, они решили не преследовать нас, а вернуться в крепость.
Зато немного выше скопилось множество дючеров. Они что-то кричали, размахивали луками, пытались стрелять. Какие-то дядьки в пестрых лохмотьях выплясывали свои танцы. Только змейки, идущие от них, не скользили по воде, а тонули в ней. Не иначе как работа моего старика.
Я приказал приблизиться к берегу. Три корабля стали бортами к берегу, три пушки одновременно выпустили ядра. Картечь с такого расстояния – дело не особенно разумное, а вот цепные ядра оказались в самый раз. Человек десять-двенадцать остались на песке, в том числе один шаман. Остальные бросились врассыпную. Вот это правильно. Нечего портить удачный поход.
Флот маньчжуров уничтожили. Дючеров напугали. Если они сбегут, я спокойно заселю эти места, когда за Зеей накопится критическая масса жителей, но ни днем раньше. Скорее бы.
Мы не особенно спеша шли вверх по реке. Ветер опять был попутным. Наступало время отдыха и безделья. Мне не хотелось даже шевелиться. На атаманском струге, в чердаке, как здесь звалась каюта, я валялся и размышлял. Причем не о чём-то реально важном, а так, за жизнь.
По идее, я должен как-то тренировать свои магические способности. Типа дух у меня есть, причем дух не хилый – здешний Хозяин. Наблатыкаюсь в магии и всех победю.
Почему-то мне так не хочется. Не знаю. Вроде бы всё нормально. Но ощущение, что это будет неспортивно. Как договорная победа. Главное, не моя это будет победа, а его, моего старика. Если уж побеждать, то самому. Эх, детский сад, старшая группа.
Почему-то опять вспомнил Люду. Всё-таки нужно какую-то бабу. Иначе я с этими воспоминаниями с ума сойду. Вспомнил, как она в первый раз осталась у меня. В принципе, ничего особенного тогда не было. Долго говорили. Про жизнь, про то, нужны дети или нет. Мне тогда казалось, что мне они совсем не нужны. Здесь, когда понимаешь, что в любой момент тебя может не быть, на это смотришь иначе. Дети – единственный способ продлить себя после смерти. Люда говорила что-то про полноту. Типа человек полон, когда есть другая половинка и дети. А без них он только часть. Такая модная чушь и с моей, и с ее стороны.
Потом пили вино, ели какие-то вкусные конфеты. Долго, до изнеможения целовались, ласкали друг друга, прерываясь на очередные философские рассуждения. Это было прикольно. Потом как-то неожиданно оказались в постели. И это было самое неинтересное.
Утром проснулись с ощущением неловкости. Казалось, что мы случайно сделали что-то не так. Нужно переиграть. Одна беда: первый раз бывает только однажды. Потом было еще, и очень даже неплохо. Да что там, обалденно было, до безумия, до судорог и истерики. Только это был уже второй или десятый раз. А тот неудачный первый раз так и лег между нами, не давал мне полностью раствориться в чувстве. А может, я просто какой-то эмоциональный импотент?
Так я и грыз себя зачем-то. Засыпал и просыпался с полной чушью в голове. А корабли всё ближе к дому. Да-да, крепость возле Зеи, у Амура стала уже восприниматься как дом. И не просто дом, а мною собственноручно построенное и обжитое жилище.
Приближение дома направило мысли в более прагматичное русло. Мне остро нужна разведка. Причем и в Якутске, и в Илиме, и у богдойцев. Понятно, что это не сей момент. Но очень нужно. Хотя пока есть более важная задача. Вот вернусь и сразу займусь пушками. Уж очень штука оказалась эффективная. А у меня вполне себе есть сталь. Из чугуняки пушки лить – дело невеселое: сколько ни клепай, а всегда есть страх, что разорвет. А из стали будет не хуже, чем бронзовая. А там еще чего-нибудь усовершенствую. Безделье, в котором я буквально купался первые дни, теперь стало ужасно раздражать. Скорее бы дом.
Была и еще одна головная боль, которая мне не давала покоя уже довольно давно. Среди людей, так или иначе доверивших мне свои жизни, были воины – казаки, были крестьяне, были охотники и рыболовы. Но вот строителей, уборщиков, лесорубов и прочих работных людей не было. За исключением специализированных видов деятельности – кузнец, печник, пушкарь и тому подобные – такие работы были непрестижны, их не любили. Делали их сами для себя: сами для себя готовили, шили одежду, строили дома. В Сибири это было почти нормой.
Но здесь оказалось много работы, которая была для всех. Скажем, очень мне хотелось городки изнутри убрать и благоустроить. Не бог весть что, но мостки на улицах, чтобы по весне и по осени в грязи не тонуть, ямы для мусора, сараи нужные, прочее благоустройство. Но казакам такое невместно. Еще стены ставить или раскаты – куда ни шло. А улицы мостить или нужные сараи делать – увольте.
Всё более остро ощущалась необходимость строить дороги. Пусть не автобаны, но какие-то пути сообщения необходимы. Пока же передвигались мы только по рекам или по тропкам, проложенным еще местными инородцами. Была и куча других планов.
На Руси эта проблема решалась за счет холопов, кабальных, каторжных, за счет обязательных крестьянских отработок. Я пока выходил из положения тем, что «бил челом народу» с просьбой сделать то или иное дело, не входящее в круг их обязанностей.
Можно было, конечно, прикупить кабальных. Только опасно это. Моя сила в том, что все русские здесь заодно, а новые Поляковы пока не появлялись. Да и тунгусов и дауров я хотел бы тоже видеть не только поставщиками ясака, но частью единого, пусть и разного, народа. Где взять неквалифицированную рабочую силу, я пока не знал. Посмотрим.
Пока я думы думал, мы прошли реку Бурею, проскочили неудобную горловину, образуемую скалами, подходящими к самому берегу, и вышли к слиянию Амура и Зеи. И всё же невероятная красота здесь. Местные народы называют Зею «Джеэ» – «лезвие, клинок». И правда: широкие и светлые воды, не петляющее, а прямое русло. По крайней мере, много прямее, чем у Амура, постоянно распадающегося на протоки, усеянного островами, блуждающего во все стороны.
Я смотрел на огромные массы воды под синим небом, на уже видные башни моего городка Благовещенска, и на душе становилось тепло. Город – это не стены или дома. Шут бы с ними. Город – это люди. А здесь живут люди, с которыми мы прошли уже тысячи верст, выдержали десятки столкновений, стали не по имени, не по крови, а по сути братьями. И это грело.
Корабли медленно подплывали к сходням. Да чего уж, вполне себе пристани. Даже небольшой острожек поставили здесь на всякий случай, когда пришлось часть мастерских на реку перенести. Надо бы и со стороны Зеи небольшим укреплением озаботиться. Потом. Всё потом.
На пристани уже толпились люди. Можно было разглядеть моих дорогих друзей, моего секретаря Гришку. Всё же в поход ходили. Ну, здравствуй, мирная жизнь! Надолго ли?
Встреча была бурной. Ходившие в поход казаки до поздней ночи делились впечатлениями, рассказами, хвалились богатой добычей. Мою долю, войсковую десятину, Гришка быстренько прибрал частью в сундук, частью на склад. Хозяйственный мужик. Интересно, все китайцы такие или мне повезло?
Но рассказывали не только вернувшиеся из похода. После того, как я коротко поведал сначала всему кругу, а потом, чуть подробнее, ближним людям про наш поход, рассказывать начали уже они. Как-никак меня почти месяц не было. Уходил, когда река едва очистилась от остатков льда, а вернулся только к зениту лета.
Новостей было немало. Начали с хороших. Прибыли еще отряды бойцов. Их распределили по сотням, учили. Как и всех, снабдили кирасами, шлемами. Разделили на стрелков и пикинеров. Выдали оружие. Теперь у нас полных семь сотен воинов – сила.
Пришли и тридцать крестьянских семей. Семьи большие. Всего около полутора сотен людей обоего пола. Теперь крестьян в «даурския землицы» больше двух сотен. Пять семей даурских и тунгусских, что с русскими породнились, тоже перешли к крестьянским занятиям. Поселили новых людей в двух деревеньках близ города. Пока обживаются, огородничают, вспахали озимое. Взойдет ли, будем смотреть. До сего дня пахали только яровое. Зерно для посева прислал всё тот же Никифор Хабаров.
Стадо у города и под Албазиным выросло. Теперь есть и коровы, и овцы, и свиньи. Появилась и птица. Запасы зерна на зиму есть, хватит на всех. Насушили и овощей, и грибов. Засолили рыбу и мясо. Зима должна быть сытной.
Обо всём этом рассказывал Третьяк Ермолаев. Потом слово взял Артемий, которого я оставил главным. По его словам, со сбором ясака и торговлей тоже всё благополучно. Есть и меха, которых хватит и на отправку в столицу, и на торговлю с его отцом. Инородцы не бузят. Охотно покупают за серебро, еще оставшееся от богдойцев, и ценные меха соль и железные изделия. Однако с тканями стало хуже.
Богдойцы теперь ездят меньше, только на торг прибывают. Тоже берут соль и пушнину. Пришли и бирары. Не все, но с несколько сотен людишек есть. Поселок свой поставили на Амуре, недалеко от Кумарского острога, в паре часов хода по реке от Благовещенской крепости.
Недавно стали прибывать мастеровые. Пришли пять плотников, корабельных дел мастера, сапожник, ученик кузнеца, печник. Пока их поселили в городе. Дел для них особых не назначено. Но сапожник уже работает, казаки и крестьяне его заказами завалили, он уже света белого не видит. Но работает. Бизнес есть бизнес, подумал я про себя.
Прибыл купец из Тобольска. Просит разрешения лавку открыть, оставить приказчика. Тоже дело хорошее. Конечно, Хабаровы – наши главные партнеры. Но еще один купец с его товаром лишним не будет.
Хорошего было много. Но было и не очень хорошее. Пришло письмо от Ерофея. Суд идет, конца ему не видно. Кого-то из судей удалось умаслить дарами, а кого-то и нет. Против него давят важные люди, все дела на кривую сторону поворачивают. Собирался государь войско отправить в Приамурье, но теперь войска не будет.
Просил Хабаров посылать больше товаров Никифору, а ему отправить серебро для мзды судейским. Подумав, решили выделить триста рублей, с гонцом отправить Никифору. Войсковая казна стерпит. Теперь в ней уже пять тысяч серебром, да и просто белого металла немало. Хватит и воеводе отправить, и казакам жалование раздать, и на бублики останется.
Было совсем нехорошее и неожиданное. Вести о богатом и хлебородном Приамурье привлекали не только казаков, пашенных крестьян и мастеровых. Пришли и лихие люди. На большие караваны с охраной не нападали. Зато налетали на наши деревеньки, даурские улусы, грабили и убивали охотников. При появлении вооруженного отряда сразу сбегали. Бой не принимали. Найти их пока не выходило. Это было очень нехорошо. Дауры, да и крестьяне, платили за защиту. Мы же пока им ее обеспечить не могли. Так дело не пойдет.
Бандиты меня встревожили больше всего. Так, что даже веселье после того в жилу не шло. Даже весть, что Клим с помощниками смог сверлильный и шлифовальный станок на реке поставить, к новому колесу приспособить, обрадовала не так, как могла бы.
Кое-как досидел до ночи. Потом долго метался по кровати. Эти гады даже не понимают, что не просто кого-то грабят, что, конечно, плохо само по себе, но рушат всю мою идею создания земли свободной и безопасной.
Тут еще Макар отчудил. Сразу после прибытия куда-то пропал. Потом прибежал весь одуревший. Повел меня за него девку-крестьянку сватать. И что, пришлось идти. Потом еще сидеть пить, веселиться. А в голове только эти бандиты и сидели.
Хотя заснул поздно, встал с первыми петухами. Наскоро умылся, оделся и позвал Гришку. Попросил найти даура из тех, что с нашими сроднились. Искал долго. Видимо, бегал по деревням. Не самый ближний путь. Но вернулся с даурским мужиком. Звали того Ерден. На их языке – «драгоценный». Ну, поглядим, что тут у нас за бриллиант прячется. Как положено, осведомился о здоровье, о благополучии семьи и рода, потом и к делу перешел.
– Пришли, – говорю, – в наши земли худые люди. Нападают на наших и на ваших людей, убивают, а потом сбегают. Поймать их не можем. Вы здесь местные. Каждую тропку знаете, каждый ручей. Скажи всем своим, что в деревне живут, и тем, кто ясак платит, что тот, кто укажет, где враги прячутся, получит лучший меч, который сам выкую, золотую монету, и семья его год ясак платить не будет. Мне же он станет близким другом.
Даур помолчал. Неприлично у них сразу отвечать, тем более сразу соглашаться. Серьезный человек подумать должен.
– Хорошо, – говорит, – я передам. Этих людей мы найдем. А ты их убьешь. Ты сильный. Тебя дух реки любит.
Ну, за духа отдельное спасибо. А в остальном – будем надеяться. На том и распрощались. Оставалось только ждать. Вот уж чего я не люблю, так это ждать впустую. Походил по комнате. Легче не стало.
Пошел к Макару, благо его дом был недалеко. Впрочем, городишко маленький, здесь всё недалеко. Он едва встал, сидел пил никанскую настойку – так казаки называли чай. Отходил от вчерашних посиделок. Вот молодец парень. И в походы все вместе ходим, и бойцов своих, теперь уже целую сотню, учит. А успел среди переселенцев невесту найти. Не Венера Милосская, но вполне справная баба. Хозяйка, говорят, ладная. Его явно любит и гордится им. Не то, что я, головка от пылесоса. Ладно. Хватит завидовать чужому счастью. По делу шел.

* * *

Ох, вчера погуляли. Дружки-то сразу за чарочку. А я с отрезом шелковым да колечком заветным к Глашеньке. Отвел ее в сторонку, за руку взял, колечко на палец надел. «Нету, – говорю, – мочи моей терпеть. Походы мои никак не кончаются, а сердце болит. Пойдешь, – спрашиваю, – за меня замуж?»
Она глазки в землю. Покраснела так, всё платок теребит. Отвечает: «Ежели батюшка дозволит, то пойду». Говорю: «А люб я тебе?» Она совсем красная стала. Говорит: «Люб» – да обняла так, что я аж отрез шелковый, что для нее нес, выронил.
Тут меня и совсем проняло. Подхватился я, и бегом в городок. Там наши все в приказной избе сидят, думу думают. Мне бы с ними думать, а сил нет.
Взял я Кузнеца за грудки, да и говорю: «Ты мне друг?» Он глаза выпучил. «Друг, – говорит. – Ты чего такой? Садись, тут дело есть важное». А я ему говорю: «Завтра все дела. А сейчас пойдете мне невесту сватать».
И пошли. Глашин отец от чести прослезился. Сам приказной к нему сватом. За друга своего просит. Согласился со всем вежеством. «Вот, – говорит, – как с хозяйством закончим по осени, так и свадьбу сыграем».
Потом долго пили, ели. Заснул, считай, только утром.
Проснулся уже поздно. Не успел и рассолом поправиться, как опять Онуфрий пришел. Все ему неймется. Опять у него поход. Теперь на татей. Ох, грехи мои тяжкие.

* * *

Рассказал я Макару про задумку с даурами. И ведь найдут, следопыты они хорошие. И место знают не только по рекам – все урочища кругом знают. Но потом нужно будет быстро собраться, пока разбойнички наши на месте, да прихлопнуть их. Для этого лучше всего подойдет его сотня. Вот и хорошо было бы, чтобы те к вечеру были готовы в любой момент рвануть. Понимаю, что после похода, устали, да и раненые есть. Нужно отобрать самых крепких и здоровых, остальные пусть поправляются. Одеваются пусть в кирасы: кто этих татей знает, есть у них ружья или нет?
Не могу сказать, что перспектива ломиться через лес и биться с разбойниками моего друга сильно обрадовала. Но спорить не стал, и на том спасибо.
Пошел обратно, зашел к Трофиму. Рассказал и ему свой план. Поскольку не совсем понятно, как придется добираться, попросил приготовить и струг, и полсотни лошадей. Тот кивнул: типа будь спок, сделаем.
Опять пошел в свою тягомотину. Тут вспомнил про купца. Дошел, обнаружил Гришку в комнате, отправил за купцом. Тот пришел важный, в кафтане с меховой оторочкой, опоясан богатым кушаком, шапка богатая. Поклонился, сел за стол.
– По здорову ли живешь, торговый человек? – говорю. – Как звать тебя?
– По милости божьей не хвораю. А зовут меня Кондрат Иванов сын.
– Сказывали, хотел ты лавку в Благовещенском городке поставить?
– Правду тебе сказывали! Сам я живу в стольном городе Тобольске. Торгую и с русскими городами, и с персами, и с ляхами. В Томске и Енисейске товарные склады имею. В Якутске лавку держу. Хочу и у вас открыть.
– А чем торговать будешь?
– Так вестимо. Что люди попросят, то и привезу. За деньгу, за пушнину или еще как.
– Сам, что ли, возить будешь?
– Не успею я сам везде быть. Я только за добром к воеводе иль приказному езжу. А торгует уже мой приказчик с работниками. Он мне всё передаст, ему со склада и привезут.
– Доброе дело. Открывай лавку. Пошлину обычную в казну плати и торгуй спокойно.
Купец опять кивнул, но уже не поклонился. И вышел.
Снова настало пустое время. Так до позднего вечера я или шарахался по дому, или придумывал себе дела. Но мысли были только о поимке разбойников.
Только ночью уже в мою избу ворвался Ерден. Оказывается, он прибыл тогда, когда ворота крепости уже закрылись, и никак не мог убедить сторожей пустить его. Блин, время потратил, а оно сейчас на вес золота.
Лежбище татей нашли. Было оно в лесу, недалеко от бирарского стойбища. В укромном месте были вырыты землянки, обнесенные частоколом. Уже обжиться успели, гады. Я кинулся поднимать Макарову сотню. В поход двинулось семь десятков бойцов.
До бираров дошли на струге. В тесноте, да не в обиде. Пристали уже ночью. Но бирары не спали. Тати снасильничали и побили дочку их важного мужика – то ли вождя, то ли шамана. Они просили присоединиться к отряду. Причин отказать я не видел.
Пошли вместе. Толпа большая. Но шли так, что даже ветка не хрустнула. Я чувствовал себя самым неуклюжим. В стиле идет ли слонопотам на свист? А если идет, то зачем? Тем не менее тати не хватились.
Вот и изгородь. Часовых нет – красота. Окружили в темноте со всех сторон и рванули. Лихо перевалили через загородку. У костра сидели человек пять мужиков. Остальные, видимо, уже спали. Разбойники у костра вскочили, схватились за топоры. Но предпринять ничего не успели: бирары сняли их стрелами. Потом просто подходили к землянке и ждали, когда обитатели ее выползут наружу. Тех и били. Если те не выползали, то внутрь бросали огонь. Били жестоко. Месть – такая штука, нехорошая.
К утру от едва ли полсотни татей осталось живых человек семь недобитков. Весь разбойничий хабар поровну разделили с бирарами. Передали награду Ердену. Ну, кроме меча. Его я, конечно, тоже откую, только позже. Оставшихся в живых татей забрали с собой для расспроса. И были у меня на них еще виды. Уже утром, правда, не ранним, следующего дня были дома.
Потом был допрос. Не люблю я это дело, но куда без него? Своего ката у меня не было, но казаки и без него прекрасно справлялись. Тати шли от Большого острога, что по реке Енисею. Кроме разгромленной ватаги была еще одна, что скрывалась выше по Зее. Этих тоже взяли. Правда, с меньшей жестокостью: оставили живыми всех, кто сдался. Татей пока посадили в крепкий сруб. Я его смотрел под новый склад, но пока побудет тюрьмой. Хорошо ли, плохо ли, а проблему решили.
В принципе, для Сибири такие ватаги были уже почти нормой. Надоедало людям жить под приказчиком или воеводой, они и шли в набег на вольные земли. Если получалось обосноваться, воевода потом их задним числом своим словом и «направлял в поход», а походного атамана делал приказчиком новых земель.
Этим не повезло на меня нарваться. И всем, кто так в Приамурье придет, не повезет точно таким же образом. Здесь уже есть стационарный бандит. И он – это я. Других не пущу. Хоть наших, хоть маньчжуров, хоть черта лысого. Всё, хватит пока войны. Нужно мирное время. Для чего? Чтобы к новой войне подготовиться. Надоело? Да. А кому сейчас легко?

Глава 3. Дела мирные и военные

Год 7163 от сотворения мира 
Минул еще один год. И, что было редкостью, год почти мирный. Считай, что и совсем мирный. Шархода потихоньку отселял дючеров. Хотел и дауров отселить, но здесь вышел облом. То есть на их берегу не знаю, как шло. Может быть, что и отселил. Но на нашем большая часть дауров переселяться вглубь империи не захотела.
Посланцев из Нингуты, маньчжурской крепости, хватали и приводили ко мне. Я героев награждал за верность каким-нибудь своим изделием с большим количеством украшений, а посланцев со всем вежеством отпускал. Не по доброте душевной. Всё же меня не отпускала мысль, что с маньчжурами-богдойцами, по крайней мере, с теми, что живут возле Амура, получится договориться.
Эффект от моих действий был. Торговцы от богдойцев продолжали прибывать на торг. Глупостей не делали, за этим следили пристально. Продавали шелковые ткани, чай, специи. Брали меха, холодное оружие нашей работы. Здесь не скромничая скажу: мы были молодцы. Особенно удавались кинжалы на продажу. Целая мастерская с тремя мастерами на них работала.
Я понимал, что Шархода просто так нас в покое не оставит. Да и история, в отличие от всех остальных, меня очень даже учит. Потому продолжал укреплять Кумарский острог. Тот был уже настоящей крепостью. Стены выше, чем в Благовещенской крепости – метров по пятнадцать. Ворот двое: одни к Кумаре-реке, другие – к Амуру. Вся крепость шагов двести пятьдесят. Внутри колодец и желоба, чтобы пожар заливать, если что. Казармы на человек пятьсот. Запас продовольствия на случай осады. Такой же запас был и в Албазине, чей гарнизон мы увеличили до ста человек. И в Кумарском остроге, и в Албазинском стояло по пять пушек. И каких?
С пушками была особая история. Почти сразу после возвращения из похода на Сунгари, точнее, после диверсии по уничтожению маньчжурского флота, я попытался сделать первую собственную пушку. Не кованую, как делали в недавнем для нынешнего времени прошлом. У меня самого первые пушки были такие.
Смысл простой. Отковываются крепкие металлические полосы, а потом их на манер бочки собирают на обод и скрепляют многочисленными коваными кольцами. Такие пушки разрывало за милую душу. К тому времени, когда отряд Хабарова пришел на Амур, пушки уже лили. Лили из чугуна и из бронзы. Но бронзы у меня не было. Были три чугунных пушки, но чугун – хрупкий металл. Большой заряд не положишь, далеко не выстрелишь. Кроме всего хорошего, есть шанс, что в любой момент эту бандурину разорвет.
Когда у меня получилось создать в горниле высокую температуру, устроить тигль с продувом, удалось, хоть и не сразу, выплавлять сталь. Потому и решили мы делать стальные пушки. В другой истории они вытеснят бронзовые орудия только в XIX веке. Но появятся уже в то время.
Несмотря на все мои старания, первая пушка не получилась. Металл пришлось переплавлять заново. Не получилась и вторая. То ли формы были не те, то ли помнил я что-то не так, но выходили такие уродцы, что придавать им нужную форму пришлось бы до морковкина заговенья.
Но терпение и труд чего-то перетрут. Перетерли. Заготовка вышла вполне рабочая. Потом не менее долго бились над установкой, чтобы заготовку эту закрепить нужным образом. Станки, которые стояли в прошлой жизни в моем гараже, хоть и были списанными и устаревшими, сейчас воспринимались как образцы изящества и торжества инженерной мысли.
Здесь мы сооружали деревянную раму, на которую крепили заготовку, своей тяжестью давящую на сверло. Закрепляли ее, чтобы не вращалась. От водяного колеса сверло получало вращательный момент. Так, очень небыстро, и протачивали ствол пушки. От тяжести сверло часто ломалось, приходилось останавливать процесс и менять его на новое. Но это было еще не всё. Потом на место сверла устанавливали шлифовальную насадку, и так же долго, а то и дольше, оный ствол протачивали. Делали на внешней стороне ствола упоры и крепления, чтобы устанавливать наши красавицы на лафеты. Дело было очень непростое.
Но в конце концов первое наше детище было готово. Остальные пошли проще. На кузнечном, а точнее, уже на механическом промысле теперь работали тридцать два человека, не считая меня. Кто-то делал кинжалы, кто-то кирасы и шлемы, кто-то всякую нужность для крестьян. Были и те, кто отвечали только за плавку стали. Не доменные печи, но работа трудная. Были два особых человека – мой Клим и Петр, ученик кузнеца из Енисейска. Последний пришел только в прошлом году, но оказался очень ко двору. Это было мое КБ, люди с золотыми руками и головами. Куда бы я без них?
Словом, после этого пушек у нас стало намного больше. По пять пушек стояло в Кумарском и Албазинском острогах. Десять пушек было в моей крепости. И даже в небольшом остроге, названном Бурейским, что мы впервые вынесли за Зею, было три пушки. Правда, громко об этом не говорили: пусть оно для всех будет сюрпризом.
Тем более что пушки эти были не простые. После первого удачного опыта я долго вспоминал про взрывающиеся, «бомбические» ядра. Проблема была в том, что полое ядро весило намного меньше, чем чугунное. Потому и заряд должен быть меньше, и калибр. А значит, стрелять она будет совсем не далеко, да и всегда есть риск, что взорвется в стволе. Чтобы справиться с этой бедой, нужно было сузить ствол в казенной части, сделать его не прямым или шарообразным, а в виде сужающегося конуса. Тоже была непростая забота. Но справились. И стреляли они у нас и ядрами, и «чиненными бомбами», и огненными, то есть зажигательными, снарядами, и картечью.
Со всеми этими делами металла нам стало не хватать. Приходилось всё дальше отправлять экспедиции за рудой. Хорошо хоть покупать не было нужды. Помнится, на территории будущей ЕАО была железная руда. Но это место пока не мое. Оставался дефицит свинца. Свинец, как и порох, шел из Якутска.
Его берегли. Чтобы сократить расход свинца и пороха хотя бы на случай охоты, мои инженеры сконструировали даже самострел с механизмом для упрощенного взвода и рессорным луком.
По осени сыграли свадьбу Макара с Глашей. Погуляли душевно. Да и просто радостно было на них смотреть. Дружок мой с невесты глаз не сводит. Честно скажу, не в моем вкусе. Но по здешним представлениям – первейшая красавица. Кругла, румяна, здорова. Сидит, глазки в пол. Только изредка на суженого взгляд бросает. Чую, жить будут дружно. Конечно, иметь казака мужем – не сахар. Особенно такого, как Макар, что по все дни в походе. С другой стороны, человек он уже совсем не бедный. Достаток в доме будет. И люди его уважают за умения воинские, за удачные походы.
Прибыло и письмо от Хабарова. Как всякий суд в богоспасаемом отечестве, суд над Хабаровым принял самое странное решение. Хабаров был поверстан в дети боярские, то есть принят в благородное сословие. Был он назначен приказчиком над всеми илимскими пашнями, что тоже было очень круто. Только на Амуре ему показываться было запрещено, как и покидать Илимское воеводство. Вроде бы и герой, а вроде бы и поднадзорный.
Мы, все Хабарово войско, написали ему длинный ответ, собрали подарки, а Артемий отвез их в Илим. Так или иначе, московская хунта своего добилась: царский поход в Приамурье не состоялся. Видимо, в то, что брошенные казачки выживут, веры не было. Как и веры в будущее этой земли. Ничего, пожуем – увидим.
С переселением вначале шло замечательно. Уже целых десять сотен бойцов было в Приамурье. Я дал пока команду приостановить процесс. Всё же бойцы хотят кушать, пить и получать добычу или жалование. Это всё нужно где-то брать. Доходы, конечно, были, но пока совсем не беспредельные. С армией я делал ставку не на количество, а на качество. Мне всё равно не сравниться по численности с империей Цин.
Переселялись и крестьяне. Тех тоже было уже целых триста семей, девять сотен человек обоего пола, а сколько детишек, даже не считали. В «землях по великой реке Амур», где я был приказчиком, пахали уже до тысячи десятин земли. Держали изрядные стада скота, птицу. Словом, с продовольственной безопасностью у меня было всё в порядке. В каждой деревне, которых было уже с десяток, держали скот, огородничали. Поселения тянулись полосой от Албазина до Благовещенской крепости, захватывая земли вдоль низовий Зеи. Местные народы тоже частью стали селиться близ крепостей, в деревнях, хозяйствовать на русский манер.
Кстати, многие из них крестились. По моей просьбе в Благовещенск из Якутска прибыл священник. Звали его отец Фома. Я немного опасался, как не особенно склонные к исполнению заповедей казаки с ним сойдутся. Да и про себя был не вполне уверен. Но дядька оказался классный. Было ему уже лет сорок. Из них почти двадцать он служил в Сибири. Он быстро сошелся и с казаками, и с крестьянами, к которым легко выезжал и на крестины, и для соборования, и для иных важных дел, которые без священника здесь не прокатывали. Ездил и по стойбищам туземцев, слово Божье проповедовал. Даже этим вкатывало. Считали они его сильным русским шаманом, находящимся под покровительством духа неба. В Благовещенской церкви служил он литургии по праздникам, даже на исповедь стали казаки нет-нет да и ходить.
Я тоже не дичился. Приглашал его на советы, которые собирали по важным делам. Поначалу на те, где особо секретные вещи не обсуждали. Но потом и вовсе на все. Стал даже порой забывать, что когда-то попа Фомы в городе не было.
Вот с воеводой Михаилом Семеновичем отношения стали сложнее. Я старался, как прилежный ученик перед ЕГЭ. Писал регулярные отписки. Отправлял в Якутск совсем не слабую десятину. Пушнину отправлял, хлеб, чай, шелк. Последнего немного, ну так и про свою торговлю думать нужно. По любому мой ясак был побольше, чем любого другого приказчика. Думаю, что с учетом серебра, которое я тоже отправлял, всё остальное воеводство давало меньше.
Может, это и бесило Лодыженского. Но он требовал всё больше и больше, грозил всякими карами. На кары он пока не решался, но начал гадить соразмерно масштабу личности. Повелел поставить заставы и возвращать людей, кои решат бежать (уже не переселяться) на Амур. На месте требовал, чтобы заподозренных в стремлении бежать ко мне сажали в железы. Понятно, что Сибирь не Тверь, дорожки не перекроешь. Но поток переселенцев стал намного меньше.
Опасались люди, но всё равно шли. Понятно, что на Амуре вольготнее. Поборов и поминок нет. Заплатил десятину зерном, пушниной или еще чем-то, так и живи в свое удовольствие. Управляет не приказчик, а выборный староста. После того как лихие люди стали появляться, проехал я по всем деревням и улусам, и договорились мы с крестьянами, что выбирают они себе защитников на один год. По одному человеку от десятка. Я их снабжаю оружием, бронью, а деревня кормит. Они же должны отбиваться от татей, следить за порядком. Договорились, что деревни тоже частоколом обнесут, чтобы за здорово живешь тати не напали.
Кстати, система сработала отлично. Пару ватаг мы таким образом обработали. Теперь, если шли на Амур, то сначала шли в Благовещенск, получали мое добро на поселение, место, где селиться. Оговаривали десятину, помощь, если нужна. Тогда и селились. А резвиться я направлял на ничью землю. Точнее, на маньчжурскую, которая всё больше становилась пустой. Ну, не совсем пустой, какие-то народы там жили. Но было их совсем мало.
Приходили ко мне и мастеровые люди. Кузнецы-механики, плотники, шорники, ткачи и портные – кого только не приносила нелегкая. Кто-то оказался ко двору, тех сразу ставили к делу. Кто-то стал работать на свой страх и риск, и для таких препятствий не было. Делай вещи для людей, лавку держи. Тебе хорошо, и людям хорошо. А кто-то, покрутившись, обращался с просьбой о переходе в пашенные или промысловики. По мне, колхоз – дело добровольное. Если не мешаешь другим жить, живи, как тебе нравится. Хоть в лесу в землянке будь да орехи с белками дели.
Кстати, лавок тоже в городе прибавилось. После первого купца приплыл купчинушка из Томска. Тоже стал лавку с приказчиком держать, сюда всякие товары с Руси возил. Обратно вез ткани, серебро, порой и меха. С мехами дело иметь опасно: государева монополия на них. Любая таможня отберет. Это только Хабаровы были такие рисковые, что сами по северному морю их возили. И резон был: разница между тем, что казна в Сибири платила, и тем, за сколько их на Руси продавали, была раз в десять.
Приспособил я и татей, которые нападали на деревни и улусы. В тюрьме их держать и кормить смысла я не видел. Казнить тоже не рачительно. Словом, стали они у меня работниками ЖКХ. Заключили мы с ними ряд на пять лет. Как отработают, могут перейти в пашенные, заняться ремеслом или валить на все четыре стороны из Приамурья.
Их силами построили малый острог за Зеей, замостили площадь, торг и улицы в Благовещенске деревянными плашками. Построили они и гостиный двор, и нужные сараи на торге и в городе, чтобы не пакостили, где ни попадя. Порядок поддерживали. Пятерых для тех же нужд отправил в Албазин. Тот рос медленнее, чем Благовещенск, где было уже почти полторы тысячи жильцов со слободой. В Албазине было меньше тысячи.
Зато там вышла такая ядреная смесь: многие казаки, да и крестьяне, переженились на тунгусках и даурках. Поначалу местные к этому относились не особенно. Но позже стали к родичам переселяться, дома строить, а то и отдельные деревни. В Благовещенске такое тоже водилось, только меньше намного. С даурами и тунгусами дружили, приглашали их на праздники, веселились вместе. К ним ходили на их праздники. Но родниться пока береглись. Не все, но многие.
Вообще, женская проблема в Сибири всегда была острой. Опасная земля, не особенно охотно ехали сюда девки. Даже жена Хабарова приехала к нему из Устюга едва ли не через пятнадцать лет, как он в Сибири век вековал. И в XIX веке оно было так же.
Есть такая байка о происхождении названия станицы Бабстово недалеко от Биробиджана. Дескать, образовали переселенцы с Кубани и Дона на Амуре казачью станицу. Выделили им, как положено, земли вдоволь, лошадок, чтобы пахать, семена на посев и много еще всякого. Вот и приехал войсковой атаман, генерал Духовской, новых казаков проведать. Посмотрел на дома, на пашню, на снаряжение казачье. Доволен остался. Выстроил казаков и спрашивает:
– Всё ли ладно, казачки? Всем ли довольны?
– Да, всем мы довольны, атаман-батюшка, – отвечают станичники. – Земля добрая, лесу много, рыба сама из реки выпрыгивает. Одна у нас беда: нам бы баб сто!
Так и пошло.
Ничего, есть у меня думка. Только это на потом. Сейчас живу бы остаться. Всё-таки до моей смерти осталось три-четыре года. Богдойцы с их Ивовым палисадом, крепостями и гарнизонами никуда не делись. А за усы мы их подергали изрядно. Конечно, новые пушки сильно смещают баланс в нашу пользу, но не окончательно. Если что, просто массой богдойцы завалят. А нам нужен мир. Причем не с позиции слабых.
Я опять вспомнил про «гатлинг». Ну, не совсем «гатлинг», он всё же требует и производственной базы на уровне США 60-х годов XIX века. Но некоторый усовершенствованный вариант многоствольной картечницы был бы очень неплох. Проблема была в том, что в реальной картечнице Гатлинга использовался унитарный патрон с капсюлем. Сделать экземпляр унитарного патрона я бы смог. Но с одного патрона толку нет. Там, если всё нормально, скорострельность – двести выстрелов в минуту даже на механической тяге, другой пока нет. А наделать десятки и сотни тысяч патронов в наших мастерских просто не выйдет.
Пока я обсказал идею своим парням из КБ. Они загорелись, обещали подумать. Ведь не бог весть какая новация. Многоствольные картечницы делали уже с XV столетия. Даже среди пищалей, захваченных под Очанским острогом, были многоствольные конструкции. Но пока это дело будущего, желательно не особенно дальнего.
Сейчас же одним из самых крутых моих достижений, после пушек, конечно, было создание разведки. В основу ее и вошли мои люди в разных местах. Те, кого я оставил в свое время да подарками не обижал. Во главе разведки поставил я Смоляного. Ну, как разведки. Скорее, агентуры во враждебной среде. Таких сред у меня было три.
По степени опасности самой далекой и наименее опасной была среда придворная, московская. Во-первых, далеко это очень. Пока кто-то оттуда доберется, можно зачать, родить и еще раз зачать. Тем более за стольным градом внимательно следит Хабаров, с которым мы постоянно письмами обмениваемся. Он писал, что там началась большая война с ляхами. Значит, всем и вовсе не до нас. Оно и лучше.
Про войну я помнил. С Речью Посполитой, а особенно с ее частью, с Литвой, у России издавна были сложные отношения. Хоть и родня, а не дружная: то за земли дерутся, то за честь спорят. В Смутное время отошел к ляхам город Смоленск с землями. Отошли Чернигов и Новгород-Северский. Много земель оттяпали шведы, разорив дотла Великий Новгород. Но сейчас в Речи Посполитой нестроение. Король реформы затеял. Паны его не поддержали. А еще и казачки запорожские восстали, шведы на побережье высадились. Тут сам бог велел Смоленск попробовать назад отбить. Потому и не пришла помощь из столицы, всё на Смоленск пошло.
Мы же государю Алексею Михайловичу интересны только как источник денег и пушнины. Пушнина – тоже деньги. На нее покупают оружие, порох, наемников в полки иноземного строя. Правда, в последние годы будущие США нам подгадили. Англичане оттуда стали меха возить – цены и упали. Оттого и слали отряды на юг сибирские воеводы. Очень из Москвы хотелось к китайской торговле приобщиться, чтобы выпавшие из казны доходы восполнить. Ладно, будут им доходы. Посмотрел я на записи того времени. Ясак там со всего воеводства шел, если деньгами – меньше тысячи рублей. Правда, это то, что здесь платили. Если брать цены в Европе, то смело умножай на сто.
Вторая, более опасная среда – Якутск и Ленское воеводство. Тут всё плохо, но стабильно. Лодыженский сердится, но сделать ничего не может, только мелко гадить. Послухов у него здесь нет, отслеживаем это дело. А мелко гадить он будет, как бы я ни прогибался. Тут, главное, знать заранее, откуда пакость ждать. Вот давний кабальный, выкупленный мною, ставший доверенным лицом, мне такую инфу и подгонял. Каждый караван с ясаком, каждая ватага переселенцев привозила от него весточку. В принципе, для родовитого человека Якутск – не особенно приятное назначение. Пока там, у царского престола, чины и места делят, он сидит на краю света, причем, не при делах. Может, еще и поэтому злится Лодыженский.
Самой сложной и самой важной задачей были богдойцы. Вести с земли за рекой Бурея, что на местном языке значит «река», то есть со Среднего и Нижнего Амура, доставляли бирары, часть которых продолжала жить в верховьях Биры и Буреи. Вот с крепостью по Сунгари было хуже.
Выход подсказал даурский князь Туранчи, в очередной раз приехав в гости пожрать и попить на халяву. Оказалось, что мои дауры продолжают торговать с богдойцами, водят к ним караваны, даже отдают малую дань, ссылаясь на то, что лоча (русские) всё отобрали. Как говорят, ласковая теля двух маток сосет.
Так я же не против. Узнав от изрядно набравшегося князя эту новость, я уже его трезвой ипостаси предложил взять с собой пару специально подготовленных людей из дауров, живших в русских деревнях. В качестве агента пошел уже знакомый Ерден со своим братом. Теперь регулярно, раз в пару месяцев, у меня была свежая информация от богдойцев. У меня же не Иноземный приказ, мне нужно точно знать, что у меня поблизости происходит.
И вести оттуда совсем не радовали. В маньчжурскую крепость в подчинение Шарходы была переброшена тысяча бойцов регулярной армии маньчжуров, поступили пушки и порох, пришел отряд наемных корейских стрелков с пусть фитильными, но ружьями. Из переселенных дючеров Шархода формировал вспомогательные войска, которых тоже набралось больше трех тысяч. Старый полководец, чья карьера началась еще при принце Доргоне, без торопливости слаживал силы, строил, теперь уже в глубине территории, новый флот, до которого мне добраться было почти невозможно. Стоило ждать скорого наступления. Еще год – и всё станет серьезно.
Следующая новость предполагала, что события еще более ускорятся. В крепость прибыл чиновник из «совета войны», что-то типа современного министерства обороны с еще одной тысячей воинов знаменной армии. Был он молод, но амбициозен и важен. Он потребовал от Шарходы немедленного выступления и наказания лоча, приведения их к покорности.
Тот возражал, что ни войско, ни обоз, ни флот не готовы, да и выступать зимой – не самая лучшая затея. Столичный чиновник согласился только с последним соображением. Старый полководец понимал, что огненного принца уже нет, а его племянник, Сын Неба, гораздо охотнее слушает льстецов, нежели полководцев, евнухов, а не воинов. Но бросать в бой не вполне готовое войско он был категорически не готов. Русские показали себя сильными бойцами. Потому и злило опытного князя-наместника (именно этот титул носил Шархода) полное пренебрежение и противником, и просто доводами разума.
Еще неприятнее были молодые маньчжуры из столицы, забывшие о воинском искусстве, но прекрасно чувствовавшие себя во дворце Сына Неба, полном интриг и злобы. Даже Ерден поражался поведению этих «военачальников», разъезжающих пьяными по городу, оскорбляющих воинов и орущих ночью грубые песни. По мне, это был бы оптимальный вариант – заманить всю маньчжурскую армию, не готовую к бою, в засаду и перебить ее пушками. Но не всё коту масленица.
Последняя весточка была о том, что Шархода всё же дал разрешение на поход. Но только тысяче, которая пришла из Пекина, и тем из дючеров, которые захотят к ней присоединиться. Это значило, что весной стоит ждать гостей.

Глава 4. Кумарская битва

Ветреный, морозный февраль. Амур и впадающая в него речка Кумара стоят подо льдом. У берега лед много раз взорван поздними оттепелями, громоздится торосами, сверху укрытыми снежными шапками.
Прежний даурский городок стоял на острове, там же поставил зимовье Хабаров. Мне было нужно полностью перекрыть ущелье, потому и крепость была перенесена на другой берег. На сопке, которой заканчивался проход, и стоял теперь Кумарский острог-крепость. Поскольку пока на реке мы монополисты, ждать врага стоит здесь.
Строили острог уже больше полугода со всем тщанием. На раскатах стояли пять пушек, полностью простреливающих ущелье. До самого недавнего времени здесь находились только два сторожевых десятка, хотя казарма вмещала намного больше. Загодя свозились припасы, топливо, порох, свинец, новые ядра для пушек.
Сегодня по амурскому льду в крепость вошел отряд из четырех сотен казаков. С собой они затаскивали еще две пушки. Теперь пушек было семь. В огромных казармах топилась только одна печь, хотя в каждой их было по три. Я, Макар и Трофим заняли небольшую «воеводскую» избу возле складов с припасами. Если казармы были плохо протоплены, то изба промерзла совсем. Попытались протопить. Долго не решались даже снять тулупы и валенки. Было бы, я б еще чего-нибудь на себя натянул.
– Может, тоже к казакам пойдем? – не выдержал я, когда и через час не потеплело. От окошек дуло, ставни не могли сдержать порывы ветра с Амура. Гадкий месяц февраль, его какой-то извращенец придумал. Лучше бы достал чернил и заплакал.
– Пойдем. Только протопить избу нужно. Где-то же нужно совет держать, – рассудительно заметил Макар. Он был не в настроении, как и всякий раз, когда приходилось уходить из дома.
– Ну, что делать-то будем? – проговорил Трофим. Даже в холод лучше чем-нибудь заниматься, чем потихоньку околевать от холода.
– Делать, – повторил я. – Думаю, с завтрашнего дня нужно ставить разведчиков по ущелью. Кто их знает, болезных, когда попрутся?
– Не, не дело людей морозить. Не пойдут богдойцы по такому морозу, хоть какой-то оттепели дождутся. Давай пока только в башне одного казака поставим. Час постоит, потом меняется. Пусть греется.
– Дело, – согласился я.
Так и порешили. Изба, наконец, прогрелась. Из своего баула я вытащил окорок и изрядную флягу самогона, именуемого хлебным вином.
– Здесь посидим или к людям пойдем?
Выходить из тепла на холод не хотелось.
– Давай здесь, – полусонно проговорил Трофим – Вечер уже. А утром и службу начнем. По такой метели никто не пойдет.
Как же было душевно. Уже навис призрак большой драки. Скоро богдойцы, сильные, дисциплинированные, вооруженные, будут здесь. Будет бой, будет смерть. Но это будет. А пока есть, наконец, прогретая изба, есть крупными кусками нарезанное мясо, разлитая в чарки водка. Есть друзья. Ставший сильным и умелым командиром Макар. Это уже не драчливый парень из Тобольска, а командир. Жалко, что Алешка не с нами. Авось ему и в Илиме хорошо: семья, дети. Хотя Макар и здесь не зевал: уже и пополнение в семье имеется.
Трофим, светловолосый, с почти прозрачными, светло-светло-синими глазами, наивными и любопытными в праздник, в застолье, темнеющими в схватке. Он тоже за эти годы стал умелым воином. Семьей, кстати, тоже обзавелся. Как бы мне хотелось, чтобы встречались мы по мирным поводам. Нескоро оно будет.
Выпили по первой. Как горячий комок прокатился по горлу, согрел сердце и душу. Закусили мясом. Сейчас бы яблочка моченого. Но и так хорошо. Понятно, что скоро бой, но пока три друга трепались на вечные мужские темы: про баб, про прежние бои, про то, какие мы молодцы.
На следующий день началась совсем другая жизнь. Несмотря на мороз, сытые, выспавшиеся и согревшиеся бойцы спокойно отнеслись к необходимости нести охранение, оборудовать посты выше по ущелью, обслужить и проверить пушки. Перед стеной на опасных местах устанавливали надолбы, пристреливали пищали и орудия. Новые орудия простреливали ущелье от края до края. С марта стали выставлять бойцов в секреты, высылать разъезды по ущелью.
Враги появились только в конце апреля. В принципе, это тоже было ненормально рано. Или поздновато. Водные прогалины всё множились на реках, идти по льду было уже невозможно. Дороги по суше еще даже близко не просохли. Темный весенний снег оставался то тут, то там; тонкая корочка льда, утром стягивающая грязь, днем превращалась в месиво. По этой негостеприимной местности, растянувшись больше чем на версту, ползла богдойская армия.
Конные еще как-то справлялись с продвижением вперед. У пеших это получалось гораздо хуже. Совсем плохо это выходило у обоза, тащившего кроме того пушки. Увидев из секрета на вершине горы, над ущельем, плохо сделанные, но бронзовые пушки, я почувствовал прилив жадности. Эх, как хорошо было бы их захватить. Какие фальконеты можно было бы наделать для кораблей.
Пока же армия противника втягивалась в ущелье. Маньчжуры выделялись. У них, несмотря на распутицу, были заметны строй и дисциплина. Союзные дючеры гораздо больше напоминали разбойничью ватагу, возвращающуюся после неудачного промысла.
Я махнул рукой, снимая секреты. Мы оттянулись в крепость. Пушки зарядили половинным зарядом и обычными ядрами: совсем не нужно раскрывать все козыри разом. У меня еще проблема Шарходы. Кроме того, сильно хотелось бы обоз прикарманить. Значит, пускай ребята начинают нас осаждать и штурмовать. Уже совсем скоро.
Группа молодых воинов в даже издали заметных дорогих доспехах наконец выехала в устье ущелья и непонимающим взглядом уставилась на возникшую перед ними крепость, перекрывающую путь в Приамурье, которое уже должно было трястись от страха перед грозными посланцами империи. Облом.
Один из маньчжуров обернулся к выползающей из-за поворота змее армии. Конная часть стала скапливаться перед крепостью. Мы стояли на стенах возле уже заряженных пушек, надолбы протянулись поперек ущелья. За ними был раскидан «чеснок», совсем не от вампиров. Так в то время назывались небольшие металлические ежи, сплавленные таким образом, что острый шип в любом положении торчал вверх.
Казаки первой линии стояли с заряженными пищалями. Вторая линия тоже была готова подать заряженное ружье. Всё серьезно. Но удивление и даже обида врагов была такая детская и искренняя, что казаки стали сначала посмеиваться, а потом и хохотать в голос. В самом деле, шли люди в карательную экспедицию, никому не мешали. А тут какая-то не предусмотренная планом мироздания крепость. Причем не даурский острог, а вполне сильное фортификационное сооружение, только что без бастионов.
Всадники заполнили всё пространство перед крепостью. Ну, как перед крепостью, шагов за тысячу.
Интересно, они стены штурмовать тоже поскачут? Вот это будет гибель легкой кавалерии. Нет, всё-таки не всё так плохо у господина военного чиновника. Он просто не собирался отправлять на приступ маньчжуров. Вперед выдвинулись дючеры. Доскакав до надолбов, они спешились, принялись их разбирать. Это было уже наглостью.
Трофим скомандовал, раздался первый залп. За ним сразу последовал второй. Расстояние от надолбов до стены было не больше двух сотен шагов – для пищали не расстояние. Не все пули попали в цели. Но даже тех, что попали, хватило, чтобы свести наступательный порыв противника к нулю. Дючеры бросились назад, но крики маньчжуров быстро остановили и обернули беглецов.
Нет, какие упорные ребята, и послушные, кстати. Но это временно. Я скомандовал пушкарям. Даже половинный картуз и картечный заряд сделали свое дело. Противники опять кинулись назад, к своим. На этом бой кончился. У так и не опрокинутых и не разбитых надолбов остались лежать человек тридцать богдойцев, точнее, их союзников. По полю метались брошенные кони, которых их хозяева безуспешно звали издалека.
Маньчжуры стали обустраивать лагерь. Ориентируясь на известную им дальность наших пушек, лагерь строили на противоположной стороне ущелья. Вполне профессионально строили. Не римляне, конечно. Но если бы мне нужно было его штурмовать, да без артиллерии, людей положил бы много. Но штурмовать было нужно им, а не наоборот.
Ну, концерт по заявкам приамурских казаков завершен. Публика может расходиться. Люди и правда стали потихоньку спускаться со стен. На стене осталось полсотни стрелков и три пушкаря. Позже их сменит другая полусотня. Я тоже остался посмотреть на лагерь маньчжуров. Судя по суете, они всё же будут нас штурмовать. Ну, добро пожаловать!
Смеркалось. Солнце уже закатилось. Показались звезды. Постепенно лагерь маньчжуров утихал. Я уже собирался спускаться со своего наблюдательного поста, когда вдруг обратил внимание, что от лагеря потянулись в нашу сторону какие-то люди. Звездная ночь позволяла легко увидеть движение, хотя и не разобрать, кто именно движется. Что это у нас?
Я подошел к пушкарю.
– Видишь? – спросил я, указывая на движущуюся массу.
– Идет кто-то, – неуверенно ответил тот.
– А давай им подсветим.
– Как, Кузнец? Ты скажи, что делать.
– А ты ядро, чиненное маслом, возьми да в них пальни. Вот и подсветим.
Засыпали картуз пороха, вставили пыж, ядро с маслом внутри положили фитилем к пороху, еще один пыж. Готово. То же и со второй пушкой. Тем временем темная масса почти до надолбов добралась. Пальнули. Потом еще раз пальнули. Ядра ударились о землю, растеклись огнем. Попасть особо не попали, где уж тут в темноте. Стреляли в белый свет как в копеечку. Но подсветили знатно.
Наши южные партнеры натужно тащили свои маломощные пушки к стенам крепости, видимо собираясь завтра начать обстрел. Будучи обнаруженными, заметались. Наши, услышав выстрелы, тоже всполошились. Теперь и на стенах было людно. Я приказал дать еще пару выстрелов зажигательными. Теперь было видно, куда стрелять. Попали, паники у маньчжуров прибавилось. Побежали обратно, поволокли пушки.
Нет, всё же дурной командир – это нечто. А судя по всему, мой оппонент вполне подходил под эту характеристику. Теперь важно, чтобы они не ушли. Вдруг у того от страха взыграет активность, и он просто уйдет. С позиции маньчжуров вполне рациональное решение. Здесь не вышло – ударят в другом месте, в другое время, когда я ожидать не буду. Только меня этот вариант не устраивает.
Потому, когда большая часть людей разошлась спать, а сторожа остались бдить, мы с Макаром и с двумя десятками казаков оттащили по хребту две пушки за позиции противника, перекрывая отход. В темноте стараясь не особенно греметь железками и деревяшками, соорудили заслоны перед пушками. Хорошо, что от лагеря не видно, да и от дороги не сразу. А ущелье здесь сужается, отлично простреливается. Десяток оставили сторожить, а сами вернулись назад. Даже поспать успели до утра.
Утром чуть свет сработал маньчжурский, или всё-таки богдойский, как наши говорят, будильник. Враги всё же успели за ночь подтащить пушки поближе. Наши проспали. Плохо, надо будет потом втык сделать. Так и Страшный суд проспят.
Одно счастье: пушки оказались совсем маломощными. Наверное, из этих пушек палили еще отряды империи Мин, свергая власть монголов. Небольшие каменные ядра до стен долетали. Даже порой щепки отбивали от огромных бревен, из которых стены были сложены, но на том эффект и заканчивался. Мы вывалили на стены, встали к бойницам. Не все, часть осталась в резерве. Пока богдойцы, пусть будет так, развлекаются, нам жилы рвать ни к чему. Пару каленых ядер через стену смогли перебросить: видимо, была у противника пара гаубиц. Даже небольшой пожар разгорелся у казармы, но его быстро залили, землей засыпали.
Наконец, израсходовав впустую драгоценный порох, который я уже считал своим, богдойцы пошли на общий штурм. Я же до того отрядил полсотни добрых стрелков с лучшими ружьями и ручными бомбами по хребту к пушкам в засаде.
Богдойцев было много. Думаю, тысячи три. И вся эта громада поперла к стенам. Поперла очень разно. Четко различались знаменные, то есть регулярные части, и союзники. Регулярные части шли по какому-то плану: впереди шли те, кто должен был быстро разобрать наши деревянные укрепления. Союзники-дючеры просто валили толпой перед знаменными. По ним и разрядили первые выстрелы новыми разрывными снарядами с полым ядром, забитым картечью.
Эффект был замечательный. То есть для нас он был замечательным, а для дючеров – совсем наоборот. Десятки тел были разорваны, покалечены. Еще больше было тех, кого оглушил грохот взрыва, кто, зажав уши руками, бросал свои копья и падал на землю или стремглав бросался назад. До надолбов вполне добивали уже и пищали. Но пока враги не дошли и до них.
Прошло немало времени, пока богдойцы смогли успокоить своих младших братьев и вновь направить их в нашу сторону. Тем временем пушки перезарядили, но стрелять я пока не велел. Оставим это на закуску. Зато пищали, как только враги приблизились к деревянным сооружениям, сбитым крест-накрест (их и называют надолбами), стали собирать свою жатву. Дючеры падали, но кресты разбивали. Постепенно, ценой не одного десятка бойцов противника, наши деревянные бойцы были уничтожены.
Тогда в атаку ринулись знаменные. Они бежали слаженно. Часть из них шла сзади, поддерживая атаку из своих пищалей. Некоторые пули долетали и до нас, не очень кучно, но неприятно. Взвились стрелы, тоже довольно неприятная штука. Хоть кирасы и шлемы снижали риск, но семь казаков уже получили кто царапину, а кто и серьезное ранение. Их оттащили вниз. Надо будет потом медицинскую службу организовать. Ну, это потом.
Трофим, командовавший стрелками, крикнул, чтобы береглись и попусту не высовывались. Казаки схоронились за бойницами, но смотрели зорко, а пищали держали заряженными. Только от того, что надолбы разломали, богдойцам легче не стало. Всё пространство от надолбов до стен густо покрыл железный «чеснок». Идти быстро или строем не получалось совсем. Враги кололи ноги, порой пропарывая их едва ли не на вершок. Вопли раздавались со всех сторон. Тут-то наши и разрядили пищали. А потом сразу еще, и еще.
Грохнули картечью пушки. С расстояния в две-три сотни шагов необходимости в ядрах с картечью просто не было. Я приказал пушкарям зарядить ядрами с зажигательной смесью из древесных масел. Коктейля Молотова у нас не нашлось, но это тоже работало. Выстрелили. По полю разлились огненные пятна, расплываясь по лужам, охватывая пожухшую прошлогоднюю траву.
Для медленно бредущих в нашу сторону по полю «чеснока» противников оно оказалось очень страшно. Мало того, что то и дело в ноги им впиваются металлические ежи, а сверху стреляют из ружей проклятые лоча, раня и убивая, так еще и само поле всё больше превращается в огненный ад.
Богдойцы поползли обратно. Выскользнув из «чесночного» поля, кинулись частью в лагерь, а частью на выход из ущелья. Тут их и встретила наша засада. Ударили картечью пушки, били не половинным, а полным зарядом, буквально сметая ряды богдойцев.
Пока пушку перезаряжали, пищали выпускали заряды один за другим. Не так быстро, как в регулярных частях Европы тех лет, и уж тем более не как «огневые линии» Фридриха Великого, но вполне скорострельно. За минуту выпускали пять-шесть пуль. А когда таких пищалей двадцать в узком ущелье, то получается и вовсе огненный вал. Тем более что пушки быстро перезарядили и дали еще один залп картечью.
И без того деморализованный противник довольно быстро побежал обратно в крепость, что и требовалось. Штурм кончился ничем. Противник потерял едва ли не полтысячи бойцов, наши потери ограничивались двумя погибшими и полутора десятками раненых. Тем не менее соотношение по численности оставалось не особенно радующим. Их больше двух тысяч, нас – едва четыре сотни. Во всяком случае, на штурм богдойского лагеря я их не брошу. Слишком много казацких жизней придется положить.
Если в начале моих приключений эти ребята мне были безразличны, а некоторые их обычаи были и просто дики, то сейчас это уже не просто добрые знакомые – это моя главная семья. Да и сама идея «моего» Приамурья для меня была пустой выдумкой вроде задания в квесте. Настоящая цель была другой – выжить, вернуться. Теперь иначе. Теперь это мечта и главное чаяние – мое свободное Приамурье, моя страна Беловодье, где, как было сказано, так вольно дышит человек. Не стану я моими братьями жертвовать. Подождем.
Началось сидение. Богдойцы засели в своем лагере, почти не высовываясь из него. Мы расположились в крепости. Казалось бы, идет равная игра – кто кого пересидит. Но это было не совсем так. Или совсем не так.
Запасов в крепости было на год сидения, если не шиковать. Или на полгода, если жить в стиле «ни в чем себе не отказывай». Враги же шли не на войну, а в карательную экспедицию, не собираясь сражаться долго. Да и предполагалось, что войну будет кормить война, добыча. О том, что хлеба и прочих припасов у меня достаточно, Якутск не знал. Я долго над этим работал. Пусть воевода-батюшка считает, что у него есть рычаги, чтобы на меня давить.
Богдойцы же не знать об этом не могли. И торговцы их были, да и шпионы, наверное, были. Вот и надеялись, скорее всего, на наш хлебушек. Да и сена для своих лошадок они навряд ли везли много. Во всяком случае, в обозе я этого не увидел. Но случился облом. Чтоб подчеркнуть неравенство нашего положения, я велел кашеварам готовить едва ли не на виду у богдойцев, чтобы запах на их лагерь шел.
Дня три было полное затишье. Мы изредка выбирались из ворот, провоцируя противника на атаку. Но не спровоцировали. Нашу засадную позицию я приказал укрепить, перетащив туда еще одну пушку да сотню казаков. За время полного спокойствия они успели выстроить вокруг себя земляную стену. Высоты небольшой, в косую сажень – ну, где-то в полтора человеческих роста. Бойницы оборудовали. Перед позицией «чеснок» разбросали.
На четвертый день богдойцы еще раз попытались штурмовать, с тем же примерно успехом. Потеряли еще несколько десятков бойцов. Потом, еще дня через два, их начальник с невыговариваемым именем послал большой отряд сбить нашу засаду. Тоже безуспешно.
Наверное, в случае общего и последнего штурма нам бы пришлось несладко, всё же противника было в пять раз больше. Но богдойцы на него не решились. Я их понимал. Даже если предположить их победу, что тоже совсем не точно, учитывая наше преимущество в артиллерии и огневой мощи «малого огненного оружия», идти в поход с остатком армии становилось уже бессмысленно.
Наконец, спустя еще неделю сидения в осаде богдойцы решили уходить. В их лагере началась суета. Я же тем временем приказал Трофиму готовить людей к вылазке. Всё же учение – великая сила, как и мои технические примочки. Отряд из двух сотен казаков собрался быстро. Щиты, кирасы, шлемы – всё в порядке. Зарядили пищали, выстроились у ворот.
Богдойцы тем временем ринулись к выходу из устья, обратной дорогой. Опять впереди дючеры, за ними знаменные, большая часть на конях. Отставал только обоз с тяжеленными телегами.
На то и был расчет. Наверное, можно было бы этого столичного орла «принудить к миру», причинив ему еще больше добра и благости. Но с императором я сейчас договариваться не собирался: не тот уровень. Да и с Москвой мне договариваться смешно. Мне бы здесь, на местном уровне, всё выстроить. Пока здесь, а там будем поглядеть. Потому и ценность этой карательной экспедиции для меня была, в основном, в обозе. Ну и Шарходе подыграть против столичных инспекторов.
Пушки из засады я давно уже вернул в крепость, но стрелки пока оставались. Не все, около сотни. Когда богдойцы поперли, стал понятен их план: не штурмовать засаду, а заслониться от ее огня дючерами, самим же проскользнуть в горловину. Меня это тоже устраивало. Казаки постреляли немного. Дючеры отхлынули. Потом опять понеслись на них, стреляя из луков. Опять залп, в самых резвых полетели ручные бомбы. Опять отхлынули. Тем временем маньчжуры вытекали из ущелья.
Когда большая часть богдойской армии или втянулась в бой, или быстренько драпала восвояси, выбежали мы. Дорожка мимо «чеснока» была протоптана, потому до обоза добежали быстро, минут за пятнадцать, наверное. Сбили совсем слабый заслон из богдойских воинов. Обозники даже не пытались сделать вид, что сопротивляются. Большая часть припустила за отступающей армией, человек двадцать упали на колени и склонили головы: дескать, сдаемся.
Часть отступающих попыталась вернуться: начали поворачивать коней, выпустили в нашу сторону стрелы. Грохнуло несколько пищальных выстрелов. Мой сосед, невысокий рыжий казак Семен, как будто неожиданно споткнулся. Вот гады. Наши подняли щиты, выставили пищали. Два залпа, следующих один за другим, убедили богдойцев, что разумнее направиться в прежнем направлении. Гоу, как говорится, хоум. Хоть и не янки.
Через совсем небольшое время от карательного корпуса и следа не осталось. То есть следов как раз было множество, а вот следящие неслись обратно, к Ивовому палисаду. Мы же без торопячки, разгребая на этот раз «чеснок» (всё же телеги тащить), пошли в крепость. Скоро подтянулись и казаки из засадного отряда.
Пока располагались, мылись, перевязывались, мы с Трофимом и Макаром считали выгоды и потери. Богдойцы потеряли едва не четверть войска, обоз. Думаю, что живым этого юношу из столицы оставят едва ли: всё же имперцы очень не любят проигравших. У нас тоже потери, хотя намного меньшие. Погибло девять казаков. У троих из них остались жены и дети. Восемнадцать человек ранены, но тяжелых нет, должны поправиться.
Обоз мы захватили знатный. Правда, пороху в деревянных бочонках было максимум пуда три. Я думал, что должно быть больше, но всякое даяние – благо. Зато целых пятнадцать бронзовых пушечек. Пушки – дрянь, но бронза – это вещь. Плавится легко, обрабатывается еще проще.
На мое удивление в обозе оказалось много ценных вещей. Были шелковые ткани, был чай, были специи. Они что, торговать собирались? А может быть, себя любимых побаловать? Было там и изрядно золота и серебра в кованом сундуке. Думаю, походная казна. Монеты покрупнее московских. Сколько там в рублях и копейках, не скажу, но уже глазами видно, что много. Честно сказать, побольше, чем у меня в войсковой казне заныкано.
Причем четверть всего металла – золото. С ним у меня и вовсе грустно. Золото в те годы в качестве денег на Руси и не использовалось, разве что для торговли с иностранцами. Золотыми рублями награждали как медалями. А для торговли использовали серебро и медь. Но золото тоже лишним не будет. В государевой казне за один золотой рубль дают десять серебряных.
Так, монеты забираем, порох забираем. Остальное дуваним по правилам. Атаману (мне) – десятая часть. Остальное делим на доли. Десятникам – две доли, сотникам – четыре. Дуванили дня два. Я старался, чтобы никто обиженным не ушел. Не скажу, что всё получилось. Поорали и потолкались казаки от души. Но до потасовок и больших обид не дошло.
Из своей казны я выдал по полтине серебра каждому бойцу. Пока спорили про хабар, гонец на лодке плыл по уже не частой шуге (за время сидения лед прошел) к Благовещенской крепости. Теперь пешим ходом Амур не пересечешь. Нас, считай, четыре сотни, обоз, лошади. Их тоже бросать жалко. На них не только в поход, на них и пахать можно.
Не прошло и недели, как к крепости пристал караван стругов. Долго грузились, перегружались. Один чуть от жадности не утопили. Вовремя Макар хватился, что струг чуть не по борта в воду ушел. Только барахлом богдойским загрузили четыре струга. На один загнали пленных, тоже пополнят когорту работников ЖКХ. Сами набились в оставшиеся как сельди в бочки. В крепости остались полсотни казаков и две пушки. Задержать врага и отправить гонца их сил хватит. Да и не думал я, что в ближайшую пару лет сюда кто-то сунется.
Шли недолго, но трудно: тесно, скученно. На ночевках, для которых подплывали к берегу, хоть немного получалось размять кости. Готовили еду на костре.
Ночами думал. Мое послезнание начинает ощутимо слабеть. Хотя по срокам осада Кумарского острога почти совпала с прежней историей, но прошла она совсем не так. Ну, насколько я помню по описаниям. Да и варианты были. В прошлой истории наши укрепились намного выше, потому маньчжуры и шли через Кумару. А здесь ведь могли и на Благовещенск пойти. Считай, повезло мне, что они воспользовались старой даурской дорогой. А вдруг Шархода решит заявиться пораньше или позже? Тут надо как-то хитро сыграть. Думать надо.
Всё хорошее, как и всё плохое, когда-нибудь кончается. Кончилось и это плавание. И если саму дорогу можно смело отнести в категорию «плохое», то встреча сюда никак не вписывается. На пристань вывалило едва не полгорода, с колокольни лился звон недавно привезенного и установленного колокола. Впереди стоял отец Фома в праздничном облачении. Рядом с ним и мои ближние люди, и никанец Гришка, и даурский князь Туранчи с родней, сотни родных и близких людей.
Еще бы! Страшные богдойцы были не просто остановлены, а разбиты. Страх оказался нестрашным. У людей был праздник, торжественный молебен не вместил и десятой части желающих, люди толпились на площади перед церковью. Всё же она маленькая, нужно больше строить. Да и в Албазине нужна церковь. Проблема, однако. Подумаю. Но только потом. Пока не до того.
Перед тем как полностью отдаться веселью, решили мы похоронить павших товарищей. Место выбрали уже давно. За городом, над рекой. Отец Фома освятил его, оградой обнесли. Там и хоронили. Теперь здесь, на кладбище, лежали тела павших. Толпа молча слушала литургию, крестясь и утирая слезы. Когда отец Фома закончил, я вышел перед народом, поклонился.
– Тут такое дело, – говорю. – Гибнут наши братья. Воинский удел такой – защищать и смерть за то принимать. Но у них жены остаются, дети малые. Нет хуже доли, чем вдовья или сиротская. Потому решил я, что семьи, где казаки за нас живота не пожалели, будут получать от казны довольствие за своих отцов, мужей. Помогать им будем всем миром, чтобы из сирот настоящие казаки вырастали. Любо ли вам такое, братья?
Какое-то время люди молча думали. Конечно, и до того жен и детей павших друзей привечали, совсем уж на произвол судьбы не оставляли. Только было это дело личное. Теперь же оно стало общим, войсковым. С одной стороны, новая беда, которой не было. С другой стороны, у каждого сидело, что ведь и его дети голодными, если что случится, не останутся. Словом, решили, что это «любо». Героев похоронили.
Потом начался пир. Как и прежде, на площади, теперь уже замощенной и застроенной кругом, поставили столы, вывалили на них всё самое-самое, что было. А было много чего. Праздновали, пили и веселились до поздней поры.
На следующий день отходили, провожали дауров и бираров с солонами, одаривали их, сами принимали подарки. Только через день началась работа. На этот раз тучи стали надвигаться из Якутска.

Глава 5. «Гатлинг»

Не успел я решить или, по крайней мере, отодвинуть беду со стороны богдойцев, как начались беды от воеводы-батюшки, Михаила Семеновича Лодыженского. Мало тому было, что ясак с Приамурья шел больше, чем со всего остального воеводства. И не одни только меха, а шелк, чай, специи, которые у персов только за золото покупали. Решил он сам в моих землях еще ясак пособирать, отправил сюда сборщиков. Только для моих дауров и тунгусов эти сборщики были такие же тати, как и любые другие. Как поступать с татями, они знали. Так и поступили. Ищите теперь их косточки по лесам да по сопкам.
Когда про негостеприимных данников стало известно воеводе, написал он мне грозное письмо.
Требовал суда над разбойниками, и о том ему доложить. Кто еще тут разбойник, учинить нужно.
Я не стал выпендриваться. Написал велеречивое письмо, что суд строгий и справедливый по государеву слову устроил. Разбойники наказаны. И ведь не соврал. Кто как не разбойники по два раза дань берут? И не за защиту и торговлю, а за просто так. Правда, про это я писать не стал. Зато напомнил, что не плачено в Приамурье казакам жалование уже два года ни денежное, ни хлебное, ни пороховое. А сидим мы, сирые, голы, босы и голодны. Ну, и челом бьет приказчик земель по великой реке Амур Онуфрейко Степанов сын.
На какое-то время заткнулся воевода. Правда, жалованья не прислал. Собственно, кроме пороха, мог бы и подавиться своим жалованьем. Конечно, порох был, только уж очень быстро расходился. Приходилось его тайными путями доставлять. Но успокоился Лодыженский ненадолго.
Отправил он «для ясачного сбора» на Шилку и Амур дворянина Федора Пущина. Это было уже совсем запредельно, поскольку земли за Байкалом уже год как ведал новый воевода Афанасий Филиппович Пашков. Точнее, не новый, а переведенный царским указом из Енисейска. В Забайкалье, получив по сусалам и от бурятов, и от хамниганов, и даже от енисейского казачьего головы Петра Бекетова, отправленного Пашковым в Забайкалье, Пущин бежал на Амур. Мало того, стал здесь мне права качать. Когда ему объяснили, что вам здесь совсем даже не тут, заткнулся, был посажен на струг и отправлен восвояси.
Кстати, про Петра Ивановича Бекетова. Перед самым началом кумарского дела пришел и он. Его казаки смогли поссориться с даурским князем Гантимуром. Тот взял отряд в осаду в новом острожке на Шилке. Страдая от голода, Бекетов со товарищи всё же смог прорваться на реку и по Шилке выйти ко мне. Тут и остался.
Для меня Бекетов был сибирской легендой. Я сам возил его по освоенной части Приамурья. Енисейский казачий голова был уже немолодой, за пятьдесят лет. Он с удивлением осматривал города, крепости, пашни и уже совсем не маленькие стада, пасущиеся на заливных лугах у Амура и Зеи. Дивился одетым в кирасы и стальные шлемы казакам, обилию пушек. С изумлением наблюдал почти родственные отношения между русскими людьми и туземцами.
Словом, решил знаменитый атаман и второй человек в Енисейске дожидаться со своими людьми воеводу в Албазине. Ну, так и я не против. Есть официальный человек в Приамурье, и пусть батюшка-воевода заткнется в Якутске. Но Лодыженский затыкаться не хотел.
Теперь к нам был отправлен отряд в пятьдесят стрельцов с боярским сыном Лонщаковым во главе. При этом ни мне, ни кому из ближних людей оный Лонщаков не представлялся; где его носит, нам тоже не известно. На всякий случай наказал я даурам смотреть за переправами. Лодыженскому же написал, что ведать Амур поручено мне, а боярскому сыну со товарищи здесь делать нечего.
Сегодня мне вручили новую главу нашего эпистолярного романа с воеводой. Всё как обычно: грозил он карами, походом и разорением. Как же надоел-то. Самое забавное, что сил у воеводы-батюшки, считай, раза в два меньше, чем у меня. Да и вооружение хуже. Из опасного были доносы в Москву. Но тут уже выручали братья Хабаровы. Через них правильным людям подарками кланялись, на дьяков важных выходили.
Просил я в Сибирском приказе разрешения самому, напрямую, отправлять ясак в столицу. Конечно, совсем не потому, что ленский воевода алчный дурак. Что вы? Просто даль большая, туземцы немирные. Зачем рисковать? Ответа пока не было. Но с письмом отправил я три отреза шелковой материи.
Если учесть, что шелковая лента в те годы считалась хорошим свадебным подарком, то отрезы выходили ценой неописуемой. К ним прилагались и сто рублей серебра. Очень я надеялся, что правильные люди – во все века правильные люди, а смазка государственного механизма позволит мне повернуть его в правильную сторону.
Скажу честно, воеводу Пашкова в Забайкалье я тоже не слишком хотел. Не дай бог, начнет он свои порядки устанавливать, туземцев моих притеснять. Мне нужны новые проблемы? О Пашкове я знал в основном из «Жития протопопа Аввакума». И там он выглядел жестоким и властным самодуром. Правда, Бекетов был совсем другого мнения о бывшем енисейском воеводе. Но иди знай, где правда.
На всякий случай написал я письмо с «два раза ку» в адрес Пашкова. Дескать, ждем, рады, целую, Онуфрий. Насколько я помнил, тот не очень долго пробудет в Забайкалье. Уже в 1661 году там окажется воевода Толбузин из Тобольска. Сам же Пашков пострижется в монахи. Ничего, потерпим.
Кое-как решив ситуацию с посланниками воевод, занялся я и новым хабаром, от похода полученным. На мою, точнее на войсковую, долю выходило больше ста аршин шелка, чуть не пуд чаю, полпуда перца. Серебро же Гришка оценил в шестнадцать тысяч рублей. Начинаю чувствовать себя олигархом и государственным мужем. А что? Бойцов у меня уже тысяча человек. Поселенцев русских с туземными примаками и того больше – тысячи две. Дауров и тунгусов-эвенков, с которыми уже перероднились и перебратались, наверное, больше десяти тысяч.
Конечно, дауры – большой народ. Как мы теперь знаем, аж из восемнадцати племен или княжеств. Многие кочуют на другой стороне Амура, кто-то и рядом с Ивовым палисадом живет. Здесь, под моей рукой, пять племен. И князь Туранчи с братьями у них старший. Был и Лавкай, только весь вышел. Остатки его сил вместе с разбитыми дружинами Албазы и Гуйгудара ушли за Амур, а кто-то и в роды, которые под князем Туранчи, влился. На их месте теперь солоны и бирары живут.
Есть два города. В Благовещенске уже почти тысяча жителей. Есть торговые люди, есть мастеровые. С полтысячи живет в Албазине. Это если без слободок считать. Сам Албазин – уже совсем не даурское городище, а вполне мощная крепость. Будущему строителю этой крепости, «воровскому» атаману Никифору Черниговскому, теперь придется строить что-то другое. Если его, конечно, наши как татя не оприходуют.
Вокруг крепости деревеньки, тоже уже больше десятка. Места-то всем хватает. Вольные здесь места, и тянется народ сюда. Протоптали мы дорожку, теперь не сотрется. Наверное, не сотрется.
Вот и вчера подошла ватага человек в тридцать. Пашенные люди просили место им для поселения отвести. Пашнями у нас ведал Третьяк. Решили мы с ним, что пора людей за Зею двигать. У дальнего острога, который пока так и звали Дальним, или Бурейским, постановили ставить деревеньку. Туда людей и отправили.
Ушли люди, а двое остались. Старик, седой совсем, а с ним девка, вся платком по самый нос укутана.
– Вам чего? – спросил я.
Вроде бы всё решили. Помощь им Третьяк должен выдать положенную: семена на посев, лошадей для пахоты, всякие крестьянские приспособы, что плотники и кузнецы делают. Даже по два алтына на мужика выделяли. Главное, живите, плодитесь и размножайтесь, землю пашите. Ну, и не забывайте налоги платить. В смысле десятину отдавать.
– Тут такое дело, воевода-батюшка.
– Не воевода я, приказчик.
– Мне-то без разницы. Начальный человек – значит, воевода.
– Хотел-то чего, дед?
– Старый я. На пашню сил не хватит. Дозволь, я в лесу себе сруб поставлю. Огородик заведу, помаленьку охотиться буду. Тем и проживу.
– А мне что за радость от такого поселенца? – проговорил я. В принципе, мне было безразлично. Земля приамурская всех прокормит. Хочет человек жить наособицу – пусть живет. Но показалось мне, что дедок непростой.
– Травник я, народ могу от болезней разных почивать, раны могу лечить.
– Ух ты! Это дело. Если людей наших будешь лечить, будет тебе от меня честь, хвала и благодарность. Только есть тогда и у меня к тебе дело.
– Что за дело, начальный человек?
– Слушай, дед. Звать меня Онуфрий. Кличут Кузнецом. Зови хоть так, хоть эдак.
– Ладно, Кузнец. Кузнец – доброе имя для мужа. А меня мамка Лавром звала. По батюшке – Петровичем.
– И ладно, Лавр Петрович. Дело у меня такое. Поселись-ка ты не в лесу, а недалече от города. Пусть и наособицу, а чтобы людям до тебя добираться было удобно.
– Так кому нужда, и дальше доберутся.
– Может, и так. Только есть у меня и вторая просьба. Мальцы у нас есть, что от казаков остались павших. Парни тоже казаками станут. А вот из девок мне бы десяток травниц вырастить, или меньше, но чтобы были. Сможешь?
– Ну, тут не любая подойдет-то. Там ведь и нарывы резать нужно, гной выпускать, раны страшные лечить. Иная, как увидит, такой визг поднимает, что хоть сам уши затыкай.
– Так сам и отберешь годных. Вон смотрю, уже одну отобрал. Или внучка?
Девка стояла молча, опустив голову. На мои слова о себе никак не реагировала, как и на весь разговор.
– Ну, не совсем ученица она. Да и не внучка. Не знаю, как и сказать. Я по Сибири много ходил. Жил и на Оби-реке, и на Енисее. Как-то шел я по лесу. Слышу крик людской, девичий. Схватил я булавенку свою и побежал. Вижу: она стоит и криком исходит. Успокоил, как мог. Так она у меня и осталась. В жены брать? Так староват я уже. Считай, дочка или внучка. Зову ее Найдёна. По дому хлопочет, обед готовит, стирает. Только не говорит ничего. Я уж ее травами поил, к ведуньям знакомым водил. Говорят, что душа у нее не наша.
– Ишь ты! – протянул я. Вдруг тоже попаданка. Поглядим. – Что ж ты молчишь, девица-красавица?
– Вот и я говорю. Пусть при мне живет. Вреда от нее нет.
– Пусть живет. Ладно, дед. Селись, где хочешь. Потом мне скажешь, где жить станешь, да в гости пригласишь. Там и договоримся. Только долго я ждать не люблю.
– Добро, – проговорил дед. – Тогда и мы пойдем.
На том и распрощались, хоть и любопытно было мне с той девицей пообщаться. Только дел было невпроворот. Главные пока дела – военные. Я не стал своих инженеров к себе звать, сам пошел к мастерским.
Уж не знаю, как дальше, а пока город наш, или крепость, мне нравится. Уже не просто острог. Площадь деревянными плашками вымощена. Вокруг стоят церковь, приказ, типа контора, где чиновники, в том числе я, сидят.
Только я там не только сижу, но живу в служебной квартире на втором этаже. То есть считается, что это мой дом. Но жилых моих там две комнаты наверху и горница в башенке. В одной комнате советуемся с ближними людьми, водку пьянствуем и беспорядки нарушаем. Во второй я сплю, а в горнице казна хранится. Вот и всё жилье. Я не жалуюсь. Нормально так. При доме есть и баня, и кухня, где на всех обед готовит одна вдова с двумя своими дочками. И ей хорошо: при столе, и нам не плохо. Даурки, что раньше при доме жили, теперь им помогают. Есть сарай нужный. Словом, квартира со всеми удобствами варианта XVII века.
Там же, вокруг площади, лавки стоят. Еще три года назад первую поставили, а теперь их уже семь штук. Семь приказчиков продают товары и с Руси, и из дальних стран – только закажи. Он тот заказ передаст купцу, тот и присылает. В казну за то тоже доля идет малая. Ну так курочка по зернышку клюет.
Недавно поставили трактир. В местном варианте это ресторан с гостиницей. Тоже круто. Есть и мастерские. Вон сапожник работает, кому-то сапоги точит. Тоже дело нужное. Есть и плотники, что могут хоть лавку, хоть ларь, хоть сундук или поставец сделать. У меня давно мелькала мысль заказать себе нормальную мебель. Но опять же, когда? То воюю, то пирую.
Дальше идут две улицы с переулками. Дома крепкие, заборами огорожены. Окна с резными ставнями, на крышах завитушки. Склады, амбары изрядные и для ясака, и для припаса. У всех и свое есть. Но это общее. Там и жалование воинское, и помощь для переселенцев. Хорошо.
Дорога пошла к воротам. Домов там уже не строили: вдруг осада. Начнут огонь метать, так и пожар займется. А оно надо?
Вот в слободе за городом порядка уже меньше. Там строят, как нравится. Запрет только грязнить, где живешь. Для мусора есть ямы специальные, нести недалеко. Тоже шалашей и землянок нет. Дома строят крепкие. Живут здесь мастеровые и крестьяне. Казаки, кто простор любит, тоже здесь селятся. У стены строить нельзя, чтобы враг не мог подкрасться, прикрываясь строениями. А так строй, как тебе удобно.
Вокруг слободы тоже стена, только невысокая – где-то в два человеческих роста. Есть бойницы. Осаду не выдержит, но и враз ее не возьмешь. Только со стороны Амура стены не было. На реке у нас конкурентов нет. Зато там была пристань со складами, два малых острожка с двумя пушками стояли, плотбище для новых судов. На реке стояли десятка два больших и малых судов. Были суда и в Албазине. Одно суденышко стояло у Кумарской крепости и одно – у нового острога. Немалый флот. Подальше стояли мельницы, тоже дело нужное: зерно есть невкусно, мука нужна. Здесь ее и мололи по надобности.
Здесь же были и оружейные мастерские, да и не только оружейные. Серпы и косы, топоры и ножи, гвозди и подковы, всякий металлический товар для хозяйства тоже изготавливался здесь. Мастерских было четыре. В одной из них делали обычные кузнечные дела, в другой – делали и чинили брони, шлемы, ковали и собирали самострелы-арбалеты, чинили и переделывали замки в пищалях-ружьях. Отдельно стояла плавильня, уже напоминающая вполне нормальную домну с конвектором, поддувом и всеми необходимыми примочками для производства стали. А вот в дальней избе сидели мои умники над заданием. Туда я и шел.
Заданием был «гатлинг». В принципе, идея проста. В смысле проста, когда ее изначально знаешь. К стальной оси крепятся стволы ружей. Правда, ружья желательно казнозарядные. С помощью ручки с кулачковым механизмом стволы вращаются. С казенной части крепится магазин. В верхний ствол подается, точнее, просто падает под действием силы тяжести патрон, проворачиваясь. Предпоследний снизу ствол взводит курок, который и стреляет из нижнего ствола. Гильза под действием той же силы тяжести падает на землю.
Такая конструкция во время войны Севера и Юга в США обеспечивала скорострельность от двухсот до тысячи выстрелов в минуту. Современные аналоги на электрическом механизме дают до семи тысяч выстрелов. Но есть беда, называется она патрон. Нету их пока. Есть так называемый бумажный патрон, но он туда никак. С ним просто чуть быстрее заряжать. В многоствольной установке Гатлинга нужен капсюль. Тоже не бином Ньютона, но много их нужно. Даже с обычной, литой, пулей расход материала большой. А для каждого выстрела делать патрон – годы и годы уйдут. Всё же производственная база – дело важное.
– Ну, привет мудрым механикам! – приветствовал я Клима и Петра. – Что надумали?
В избе стоял гул скребущих по металлу резцов и сверлильных агрегатов. Мои инженеры орали на работников и одновременно ругались между собой. При моем появлении они на миг зависли, а потом кинулись ко мне.
– Тут такое дело, – зачастил Петр.
– Погодь, – встрял Клим. – Давай я скажу.
– Ну, говори. Только мы это оба придумали. Если что, обоим голову и секи.
Не вдаваясь в подробности: эти ребята проблему решили. Ударник расположили внутри ствола. Точнее, он вводился туда перед выстрелом, на взводе. Со спуском курка и воспламенял порох. Правда, конструкция выходила громоздкая. Вместо одного магазина с патронами приходилось устанавливать два. Один для пороха, другой для пуль с клапанами, что открывались, заполняя подошедший ствол. Нужна была и строго определенная скорость вращения стволов.
Но всё это было решаемо. Тренировки – дело такое. Главное, моя картечница, мой «гатлинг» получился! Вот он стоит, совсем как настоящий. Ну, в смысле как на тех картинках, которые я видел в другой жизни. Вот это будет последний довод. И не королей, а мой собственный.
Я орал, обнимал обоих и каждого, хлопал по плечам обалдевших работников. Словом, вел себя совершенно неадекватно! У нас вышло!
Потащил парней с собой. Дома приказал собрать на стол. Выпили, закусили, еще выпили. Решили завтра устроить полевое испытание. Немного отпустило. Стал уже я делиться планами. Рассказал о бронзовых пушках, захваченных у богдойцев. О том, что хочу сделать на корабли небольшие пушки на вертлюгах. В Европе такие пушки назывались фальконетами, в России их называли волоконями. В любом варианте их наличие усилит корабль. А столкновения на воде нам всё равно не избежать.
Выпили еще. Согласились. Клим сразу стал предлагать их усовершенствовать. Чтобы стреляла наша волоконя не ядрышками, а малыми бомбами и шрапнелью. Опять выпили и согласились.
Словом, проснулся я утром, причем совсем не ранним. Спал я на лавке. Рядом мычал во сне о чём-то Петр. Клим и вовсе спал за столом, держа в руках ножик. Он явно перед тем, как заснуть, пытался что-то выцарапать на столешнице. Причем подозреваю, что это было не неприличное слово, а способ усовершенствовать пушку или пулемет.
Испытание перенесли на следующий день. Этот день приходили в себя, отводя глаза от укоризненных взглядов товарищей и бабы-кухарки. Пили только рассол и квас. Периодически бегали до нужного сарая. Но, так или иначе, утром были в норме.
Испытать пулемет решили в редколесье, недалеко от города. Тащили наш «гатлинг» три мужика. Да, стоит под это дело лошадь приспособить: по весу не меньше пушки выходит. А по результату сейчас поглядим. Решили, что я буду следить за стрельбой, Клим – крутить ручку, а Петр – стрелять. Долго снаряжали коробы над стволами.
Наконец всё было готово. Клим неторопливо закрутил рукоятку. Через пару мгновений в казенной части орудия щелкнуло, и Петр нажал на курок. И запело. Не хуже, чем в фильмах про Чапаева или про басмачей. Пули летели не особенно кучно. Зато кора от деревьев, которые были сейчас нашими врагами, отлетала только так. А при вращении ствола так и градусов на шестьдесят можно смести всё к едрене фене.
Очень быстро расстреляли все готовые ленты. Я вел подсчет. Выходило, что за минуту мы отстреляли чуть меньше чем двести пуль. Было несколько осечек, но это мелочи. Где-то пять минут стрельбы нам обошлись в фунт пороха и два фунта свинца. По-человечески говоря, граммов четыреста пороха и больше полукилограмма свинца. Нормально. То есть, конечно, не идеально. Та же установка Гатлинга давала до тысячи выстрелов в минуту. Но мне и того, что есть, более чем достаточно. Что ни говори, а испытания удались.
Теперь нужно сделать таких штук хоть пять. Сделать лафеты, набрать команду и начать ее тренировать. То есть сначала сделать пулеметы, а потом всё остальное. Я же пока займусь фальконетами. Мама дорогая, начинаю верить, что всё у меня получится, а я невыразимо крут.
Уже через неделю всё завертелось. Точнее, это для людей всё завертелось. Для меня же, наоборот, наступили дни безделья. Писем не было. Мои агенты – что в Якутске, что у дючеров, что у богдойцев – тоже примолкли. Даже Степан куда-то пропал по своим тайным делам. Пришлют, конечно, известия, но пока тихо.
С аборигенами полный ажур. Ясак собран, хлеба столько, что в пору его самим начать продавать. Кстати, стоит об этом подумать. Войска имеют своих командиров. То есть я как бы атаман и главный. Но учат их Макар, Трофим да Клим. Тимофей тоже учит. И лезть мне в их дела – только людям мешать.
Интересно, раньше мне не приходило в голову, что для людей того времени само время течет намного медленнее. Причем именно течет. Событие, нарушение привычного течения времени от рассвета до заката – штука редкая и неприятная. Для меня минута, секунда – реальные промежутки. Я ими думаю, по ним сверяю жизнь. Но у моих соратников есть день, который начинается с рассветом, а не в непонятные двенадцать часов ночи. Есть год и век – это долго, и есть час – это быстро. Остальное неважно.
Может, потому и так трудно давалось моим ближним людям мое стремление производить события, хотя сам я себя считал не особенно инициативным человеком. Они не хуже, они просто другие. Их жизнь спокойная и размеренная. Возможно, в чём-то более счастливая, чем моя, разбитая на минуты и секунды, планида.
Но понимание этого совсем не облегчало мне существование. Я маялся. И как всегда в минуты затишья, в голову лезли дурные мысли. То начинал переживать, что ощутил себя вершителем судеб, сгоняю дючеров с их родной земли. То опять вспоминал свою жизнь до переноса сюда. Свою уютную квартирку. Опять вспомнил Люду.
Нет, я совсем не вел жизнь монаха или рыцаря, давшего обет целомудрия. Просто рассказывать о случайных связях, как мне кажется, пошло и неинтересно. Любой человек об этом знает плюс-минус всё. А идея показывать крутость через обилие любовниц мне перестала нравиться уже лет в двадцать. Но Людка не забывалась. По сути, случайное знакомство, а сидит, всплывая в самый неподходящий момент. Точнее, всякий раз, когда я вылетаю из стремнины на бережок.
В такие минуты, кстати, во сны приходит дух Амура, то в образе старика, то в образе огромной кисы. Думаю, что в другое время у меня снов просто нет. Хотя духи – ребята непонятные. Может быть, ему нравится являться в период, когда у меня сплин.
В этот раз оба моих навязчивых сна – Людка и киса – слились. Тигр явился на берегу Зеи, подальше от города. Был он какой-то сытый, умиротворенный. Посмотрел мне в глаза и сказал, точнее, я услышал: «Она здесь». И исчез, а появилась Людка. Вот и думай, что бы это значило? Не, не буду. У меня дел куча. А если нет, то я их себе придумаю. Вот прямо сейчас и начну.

Глава 6. Найдёна

Я уже второй день шатался вокруг города. И всё идет, как надо. В городе, на площади у лавок толпится народ: что-то продает, что-то покупает. У церкви отец Фома с кем-то разговаривает, какую-то умную мысль внушает. Мы уже давно составили письмо к владыке с просьбой прислать ему помощников. Только ответа пока не было. Вот и мотается он по всему Приамурью.
Во дворах хозяева что-то мастерят, детишки бегают, живность копошится. За городом торжище большое. Тут уже кого только нет: и наши, и приезжие с Лены, с Тунгуски, с Енисея. Туземцы торгуют. Меняют меха, рыбу, мясо на всякий нужный им товар. А дальше какой-то кочевник скот пригнал. Тоже, наверное, не на деньги – на товары менять будет. И правильно. Это мне деньги нужны, чтобы казакам платить, порох и свинец покупать мимо казны, взятки всяким московским людям давать. А нормальному человеку деньги нужны нечасто. Вот и богдойские купцы. Эти торгуют на деньги. Любят серебро. Золота, наверное, у них и своего много.
В другой стороне на пустыре занимаются воины. Строй держат. Щиты поднимают и опускают. Пиками колют воображаемого врага, ружья заряжают и передают. И хотя когда-то я это всё начинал, теперь они прекрасно без меня обходятся.
На пристани еще какой-то купчина разгружается. Его работники сносят тюки, лари, волокут их в огромный склад, где казак с грамотеем всё на охрану принимают. Потом по требованию выдают. За то и за право торговать полагается небольшая мзда. Возле него уже вертится мой Гришка. Ждет, когда купец сойдет, чтобы подать принять. И здесь всё само работает.
Даже в мастерских, которых без меня и вовсе не было бы, всё как-то действует без моего пригляда. Зашел, поздоровался. Посмотрел на второй пулемет, на уже отлитые фальконеты. Нормально всё. Для порядка на что-то побурчал. Но ведь оно для порядка. Бывает же так.
Плюнул я на всё, набрал съестного, хмельного, самострел на спину закинул и в лес побрел. Благо начинается он через шагов шестьсот от города. Это если деревеньки нет в той стороне. А то уже и там деревья свели, пни повыкачивали, пожгли. Теперь пшеницу сажают. Но мне сейчас деревенька не нужна. Лес хочу.
Добрел до деревьев и пошел вдоль. Иду, о своем думаю. Да ни о чем я не думаю. Так, копаюсь в себе. И то во мне не так, и это не эдак. Был бы подросток в пятнадцать лет, было бы нормально. Так ведь мужик уже зрелый. Считай, тушке моей уже лет тридцать пять будет. А все детство играет.
Пока брел, увидел тропку. Не дорога, но видно, что бегают по ней: трава повытоптана, чьи-то следы видны. А деревья вокруг не как в тайге стеной стоят, а как-то весело, словно приглашают пройтись. В самом деле, почему бы нет. Кого мне, орясине почти двухметровой, здесь опасаться. Медведей вблизи крестьяне да охотники всех перебили. Только если зайца встретишь, так он не хищный. Можно еще на стадо набрести. Но думаю, что от коровы меня пастухи спасут.
Так иду себе, о всякой глупости думаю. Любуюсь всякими травками, деревьями, кустами. Они у меня все без названия проходят: ну не знаю я их. Дерево бывает твердым и мягким, прочным и не очень, легко поддающимся обработке и трудно. А еще горючим и не особенно. Как оно в живом варианте называется, я не в курсе.
Вдруг сообразил, что вижу что-то не то. Тропинка выбежала на небольшую поляну, где высился строящийся дом. Пока готовы были только стены и крыша. Дверей не было, ставень тоже. Зато уже высился колодезный сруб с привязанным ведром. Два паренька вытесывали дверь около дома. О, у меня появилось самовольное строительство. Прикольно.
Я сделал морду кирпичом и подошел к паренькам:
– Кто такие? Почему здесь строитесь?
– Дак это. Мы деду старому помочь. Он старый сам. Один с девкой, внучкой. Мы только избу сложить и изгородить.
– Что за дедок?
– А вот и он.
И правда. Из избы вышел дед, весь измазанный глиной. Да не просто дед, а знакомый дед.
– По добру ли живешь, Кузнец? – проговорил дед. – Не построился я еще, а ты уже в гости зашел. А на ребятишек не серчай. Это они сами из соседней деревеньки мне вызвались подсобить.
– Ну и ладно, – немного растерянно отвечал я. – Коли уж явился незваным, так хоть с гостинцами. Может, пополдничаем да поговорим?
– Можно и пополдничать. Как, парни?
У парней было кредо – всегда!
Я скинул арбалет и колчан с болтами, развязал мешок и стал доставать припасы.
– Найдёна, – позвал старик. – Готовь-ка на стол.
Из дома выскочила… Людка. Нет, всё же у моей кисы буйная фантазия. Увидев меня, она смутилась, покраснела. Не от того, что попался ее любовник или, может быть, возлюбленный (всё же это разные вещи), а просто потому, что мужик незнакомый. Хотя стоп. Почему я решил, что она Людка? Мало ли похожих, ну очень похожих людей.
Девица, ну предположим, что Людка, также молча приняла у меня ковригу хлеба, куль с копченым мясом и салом, пироги с капустой и брюквой. Спокойно так приняла. А почему иначе? Коли это неведомая мне Найдёна, да еще на голову ушибленная, то чего ей дергаться, что к деду гость пришел? Посмущалась и за дела. А если это Людка, неведомо как тоже оказавшаяся здесь, то я ведь не Андрей, с которым она миловалась в Хабаровске, а вполне себе Онуфрий. Да еще и местный начальник. Тоже дело не ее. Ладно, поглядим.
Вошли в будущую избу. Дед, видимо, складывал печь, потому и был весь в глине. Да, не вовремя я пожаловал. Чего там, приперся и приперся. Стол был. Найдёна в сенях хозяйничала. Интересно: на столе, на тарелках появлялись не по-здешнему аккуратно нарезанные – не разломанные – пироги, разложенные куски мяса и сала. Я водрузил четверть. Из мешка достал куль медовых пряников: думал, ребятне раздам. Не раздал. Протянул девице:
– А это тебе подарок, красавица!
Вспыхнула, как будто разозлилась. Потом наклонила голову, взяла. Прижала к себе, убежала. Странно всё это. Зверек какой-то недрессированный.
В тот день ни о чём толком не договорились. Выпили, посидели, я и ушел. А на следующий опять закрутился: прилетели вести со всех сторон. В основном хорошие.
Во-первых, прибыл гонец из стольного града. Ну, не гонец из приказа, а десятник казачий из Тобольска грамоту передал. По той грамоте разрешалось мне, приказному Онуфрию Степанову, возить ясак или в Тобольск-город, или до Москвы. Ну и всякие слова к тому причитающиеся. Подпись стояла не князя, но дьяка приказного. На современный лад – замминистра. Это дело. Обломится воевода ленский. Конечно, путь туда и обратно неблизкий – считай, месяцев пять-шесть. Но политически это очень круто: воевода почти всякую власть надо мной теряет.
Было и письмо от Хабарова. Тот писал, что из Москвы ушло большое войско брать Смоленск. С войском государь. И как доносят его люди, денег в казне почти не осталось. Потому всякий, кто деньгу приносит, будет там принят и обласкан. Это тоже было хорошее известие.
Кстати, из Якутска вести как раз в тему. Воевода велел бить смертным боем того, кто на Амур бежать решит. Фишка в том, что если уж он решит, то ты, родной, его не поймаешь. Сибирь это. Кроме того, народ сюда не только с Лены идет. Идут люди со всей Сибири. Не бурно, но идут. Так мне здесь мегаполиса и не надо. Мегаполисы хорошо себя чувствуют там, где климат помягче, море поближе. Здесь и острог с десятком тысяч жителей идет за мегаполис. Да и когда такие остроги появятся.
За рекой Буреей, в стране дючеров, тех, почитай, почти не осталось: Шархода их всех по Сунгари и далее переселил. Я же не зря каждый месяц посылал вниз по Амуру пару-тройку кораблей с пушками. Те вели себя, как казаки, собирающие ясак у мирного народа. Бедокурили у его соседей. Ясак, кстати, тоже собирали, если выходило. У натков, у очанов, у гольдов. Меняли меха на железные топоры и ножи. Дючеров же просто гоняли, порой жгли. Если тех собиралось слишком много, то стреляли из пушки. Словом, не хотите жить в мире – выдавим. И кстати, почти выдавили. Теперь можно спокойно дальше остроги и деревеньки ставить, землю к рукам прибирать.
Отписал я письма и Хабарову, и его покровителю в Москву. Отправили в Москву и ясак за тот год. С тем караваном и гонец поехал. И не просто с ответным письмом. К нему прилагались два мешочка с серебром. Поменьше – для гонца, побольше – для столичного радетеля. Хабарову я тоже серебра отправил. Немного, но внимание проявил. Осталось только дождаться весточки от Ердена из богдойской сторонки, тогда можно и дальше жизнь мыкать.
Пока ждал, всё думал про Людку-Найдёну. И даже не про то, Людка она или не Людка, а просто что девочка красивая. Зря я тогда, дома, выпендривался.
Одним словом, через три дня я опять к деду Лавру заявился. Чтобы как-то оправдать свой приход, привел ему трех девчушек-сироток в ученицы. Тот их принял. Дом уже был слажен. Парни, что ему помогали, уже изгородь городили. Найдёне принес сладостей привозных, которые маньчжурские купцы на торг везли. Сам не пойму, насколько это вкусно. Необычно, да. В этот раз она взяла спокойнее, голову склонила, типа в благодарность, улыбнулась. Нет, точно Людка. Может, маленько ушибленная, но она.
А потом уже стал ходить едва не через день. Ближники мои даже диву давались. Чтобы я пропустил испытания второго «гатлинга», фальконетов? Раньше об этом и речи быть не могло. А теперь – пожалуйста, возьмите и распишитесь.
В какой-то раз дед Лавр, всё более подозрительно на меня глядящий, взял за руку, посадил за стол. Выгнал всех из дома и начал:
– Я же вижу, Кузнец, по какому ты делу сюда ходишь. Послушай, она девка чудная – может, больная, может, юродивая. Стати бабские так себе. Тебе оно зачем? Ты приказной на целую страну. Под тобой города и сёла, войско, почитай, самое сильное в этом краю. Зачем тебе юродивая девка? Ты позовешь – много красавиц сбежится. А ее потом куда, в Амур бросишь?
Я немного опешил. Почему в Амур? Да и не собирался я красавиц коллекционировать.
– Послушай, дед Лавр! Я не всегда приказным был. Казак я прирожденный, отец мой казаком был. Бедовый был. И девок я целовал вдосталь. Только целовал – что стопку выпил: сейчас здорово, а утром тошно, голова болит. А тут чую: нужна мне эта девка. В первый раз чую. Я ее хоть силой, хоть по добру. Она моя.
Не скажу, чтобы всё это было правдой. Но и нормальным мое состояние тоже назвать трудно. Я ее хотел, и не просто хотел – жаждал, алкал. Не знаю, какие еще есть слова на этот счет.
– А не передумаешь после, не пожалеешь? – всё еще сомневался дед.
– Пожалею, так то моя печаль.
– Тогда давай, чтобы всё как у людей. У нее родни только я. Вот и посылай сватов. Пусть поп Фома вас и обвенчает. Тогда и будь со своей любой. Пойдет так?
Я молчал. Вот уже вторую жизнь бегаю от венца. Может, правда хватит. Даже если она не Людка, даже если останется немой, я хочу, чтобы она была моей. А шут с ним, где наша не пропадала? Правильно, везде пропадала.
– Хорошо, будут сваты, – сказал я и быстро вышел из дома.
Почти побежал к крепости. На пути попадались какие-то люди, что-то мне говорили, о чём-то спрашивали. Только мне было всё равно.
Очнулся я у дома старого друга Макара. В доме жена возилась с пацаненком. Сам Макар пристроился на крыльце, что-то выстругивал. Я едва не сшиб калитку.
– Ты что, Онуша? Стряслось что?
– Стряслось, Макарша. Будешь моим сватом?
– Эге, – усмехнулся он. – И к кому сватом ехать? Не иначе, как к боярышне?
– К деду Лавру. За внучку его.
– Так она ж немая. Вроде бы даже того, юродивая.
– Зато я больно умен. Считай, что меня тогда на волоке под Илимом медведь ударил, а оно сейчас и проступило. Не виляй. Поедешь?
– Онуша, ты ж мой брат! Поеду. Ты точно так хочешь?
– Точно, Макар.
Видимо, во мне было что-то такое, что Макар согласился. На следующий день состоялось сватовство. Девка – Людка или нет? – сидела ни жива ни мертва. Рада или нет?
А уже через три дня в Благовещенской церкви нас обвенчал отец Фома. Немного неловко вышло, когда он стал спрашивать ее согласия. У немой. Но как-то выкрутились. Моя суженая и уже вполне ряженая кивнула, а дед Лавр за нее сказал «да».
Зато когда я надел ей на палец кольцо, она вдруг схватила мою руку и стала целовать. Неужто любит? Блин, она или нет? Я обнял ее, стал всякие ласковые слова говорить. У нее слезы в глазах, но держится, не ревет. Ну, думаю, точно Людка.
Потом был пир. Гуляли всем городом. Всё-таки гулять в том времени умели. Жизнь короткая, зато и лихая. Вот и гуляли так же, с посвистом и дракой. Не со зла, а по осознанию своей удали. Завтра помрем, но сегодня гуляем.
Впрочем, всё это было немного мимо меня. Найдёна тоже сидела молча, опустив голову. Впрочем, кажется, так полагается. Потом нас «проводили в спаленку».
Короче, в какой-то момент мне всё это надоело. Я, конечно, большой политик, но смотреть на пьяные рожи не велико удовольствие. Я и сказал своему посаженому отцу, роль которого исполнял Степан, благо он был постарше нас, что сваливаю. Он аж протрезвел от удивления. Попробовал уговорить. Я сказал, что сейчас морды бить начну. Тогда отпустили.
Мы вошли в мою служебную квартиру, двери закрылись. Пусть кто-нибудь попробует вломиться – порву на британский флаг. Хотя, кажется, у них пока другой флаг. Не суть.
Я как мог бережно взял девушку за руки, поднес кисти к своим губам, поцеловал. Она смотрела на меня пристально и немного настороженно. Я чуть слышно произнес:
– Башня Инфиделя… Это было у башни Инфиделя…
Она аж подпрыгнула. Отпрянула. И взгляд такой испуганный, вопрошающий.
Потом уселась на лавку и давай заливаться слезами. Долго плакала. Наконец с нее вроде бы какой-то блок слетел.
Она очень медленно встала, подошла ко мне точно слепая. Только этого не хватало. Нет, вроде смотрит зряче. Потом ладошками и пальчиками стала по лицу водить. И вдруг…
– Андрей? Андрей! Как?!
– Солнышко мое, если б я знал! Да и не важно. Мы вместе. Какая разница где?
А она все шепчет: «Андрей… Андрей…»
Обнял я ее, поцеловал. Серьезно, долго. У нее немного дрожали губы, по щеке текла слеза. Эх, сейчас бы какой-то музыкальный фон. Так невозможно. Такое напряжение, будто с утра до вечера у пушки простоял в бою. А Людка – теперь уж точно Людка – вдруг отпрянула, села, словно из нее воздух выпустили, и говорит:
– У тебя что-нибудь выпить есть?
Вот это нормально. Испанского вина у меня не нашлось. Была местная самогонка и, послабее, бражка.
– Извини, у меня только крепкое.
Она плечами пожимает: дескать, понимаю, что не «Дом Периньон».
Нашаманил я каких-то пирогов, разлил по чуть-чуть. Чокнулись, выпили, еще налил. Только после третьей отпустило. Людка захмелела.
– Расскажи, – говорит, – как ты стал Кузнецом?
А что тут рассказывать. Сам не знаю, как стал.
– Только, – говорю, – меня через три года должны убить.
У нее опять глаза стали из орбит вылезать.
– Не трусь, – говорю. – Хрен они угадали. Всех убью, один останусь.
– Андрюшенька, не умирай.
– Сам нэ хачу! – с намеренным кавказским акцентом проговорил я в стиле героя «Кавказской пленницы».
Людка впервые за всё время, что я ее видел в другой жизни, прыснула смешком.
– А ты как? – решил я перевести тему.
– Тоже не знаю. Когда ты провалился в эту трубу, там словно какой-то водоворот появился, меня будто засосало.
– Как в пылесос?
– Вроде того. Не перебивай, ладно. Я столько времени молчала, что и без тебя собьюсь. Вот. Короче говоря, я глаза зажмурила и куда-то лечу. Подумала, что умираю. Очень испугалась. Открыла глаза. Вижу: стою я, как была, в джинсах, куртке своей итальянской – мне ее подруга из Милана привезла. Понимаю, что ни в раю, ни в аду комары меня так кусать не будут. Понимаю, что я, наверное, попаданец. Я столько книг про них прочла. Всё-всё знаю. Только у меня как-то совсем всё неправильно.
Попробовала колдовать: вдруг у меня магия появилась? Только магии никакой не было. Ничего не было. Я была совсем одна в настоящей тайге. Да я за всю жизнь только один раз была переводчиком в Сикачи-Аляне с какими-то иностранцами.
А потом кусты зашевелились, и кто-то большой стал ломиться. Сейчас я знаю, что, скорее всего, кто-то нестрашный, иначе бы просто съел. А тогда мне стало не просто страшно – я оцепенела от ужаса, от всего, что случилось. Тогда – ну, перед всем – мне показалось, что ты хочешь меня бросить. И мне было так грустно. Теперь, на поляне, я готова была всё отдать, чтобы мне опять было просто грустно. Я и заорала. Орала долго. Просто стояла и орала во всё горло. Тут дед Лавр и прибежал. Наверное, решил, что кого-то уже зарезали.
Я с ним и стала жить. Сначала молчала потому, что голос сорвала, потом боялась что-то не так сказать. А после просто привыкла так. Он меня и так понимал, а остальных я просто боялась. Он однажды меня оставил одну в каком-то поселке за стеной, а ко мне стали какие-то уроды клеиться. Я испугалась, закричала. А они засмеялись, стали меня лапать. Так дед Лавр прибежал, парней тех поколотил. Он сильный, хоть и старый. И меня, правда, как дочку или внучку любит. Так мы с ним и бродили уже года два.
– Подожди, почему два? Я здесь уже то ли семь, то ли восемь лет.
– Правда? Странно, а я года два, не больше. Я не понимаю, когда здесь Новый год празднуют. Но это уже третье лето.
– Интересно. Извини. Рассказывай.
– А больше и рассказывать нечего. Потом мы сюда пришли. А потом ты появился. Я же не знала. Думала, здешний какой-то царек. Вроде бы и нравился. Ухаживал, сладости дарил. А я всё тех гадов вспоминала. Меня всякий раз в холод бросало. А ты – Андрей.
Она потянулась ко мне. Но граммов сто пятьдесят самогону для хрупкой девушки, да еще в стрессовой ситуации, – это доза. Людка пыталась меня поцеловать, но вдруг хрюкнула и вырубилась. Просто заснула у меня в руках. Вот тебе и приключение в постели.
Я осторожно поднял почти невесомое Людкино тело. Такое чувство, что ее одежда и украшения весили больше. Кое-как содрал с нее мануфактуру и уложил спать. Хорошо хоть кровать у меня была в служебной квартире, в смысле в приказной избе – вполне себе сексодром. Правда, вместо упругого матраса была гораздо менее удобная перина.
Уложил Людку, укрыл. А у самого что-то спать отшибло. Сижу, думаю. Не про что-то, а про жизнь. Так просидел часа три. Вдруг чувствую, кто-то ко мне подошел. Людка. Сонная, теплая. Обняла за плечи, в шею целует.
– Пошли ко мне.
Тут всё и было.
Проснулся я, когда уже солнце за полдень перевалило. Окошки у меня в спаленке небольшие, темные, не стекло. Так и не поймешь, утро ли, день ли?
Люда еще спала. Я тихонько погладил ее щеку. Моя жена. Теперь она моя жена. Людка недовольно нахмурилась. Попробовала убрать руку. Я тихонько отдернул, а она опять заснула, причмокивая чуть распухшими губами, как маленький ребенок.
Вставать, выползать из чудесного мира, так напоминающего мой прежний, окунаться в жесткий мир рождающегося Приамурья не хотелось страшно – так здесь мирно и хорошо. Но появилось и другое. Раньше идея построить здесь и сейчас счастливую жизнь была, как бы это сказать, вроде задания в компьютерной игре. Все играют или играли в разные варианты «Цивилизации», помнят. Вот и я играл в такую «Цивилизацию». Потом, когда что-то стало получаться, мной стала двигать гордость: вау, глядите, какой я крутой!
Теперь у меня левел ап. Вот она есть – моя женщина, моя жена. А потом будут наши дети. И всё у них должно быть просто супер. Потому и будет мое Приамурье. И они в нём будут расти. Обязательно.

Глава 7. Амурский плес близ будущего Хабаровска и многое другое

Год 7166 от сотворения мира 
Я уже не слышал шелеста сосен на берегу, шума амурских волн и шепота ветерка, который гнал кудрявые облачка по высокому синему небу. Я прицелился и выстрелил в подплывающий вражий корабль. Начинался, как я надеялся, последний бой в долгой войне.
«Получилось!» – пронеслось в голове.
Больше всего я боялся, что и сейчас Шархода ускользнет. Но всё вышло. Мы долго и старательно провоцировали богдойского полководца. Небольшие и подвижные отряды казаков постоянно шалили на Сунгари, нанося не особенно болезненные, но чувствительные удары-укусы по складам богдойцев, по небольшим отрядам воинов.
Наверняка злило наместника Севера то, что за последние два года покинутые дючерами земли заполнились русскими острогами и деревнями. Теперь это уже не десяток, а десятки деревень, четыре вполне крепких острога и большой город на утесе, близ слияния рек Амур и Уссури.
Понятно, что город я буквально уговорил назвать именем своего друга. Так в Приамурье появилась Хабаровская крепость, а с ней и Хабаровский городок, постепенно превращающийся в город. Отношения с туземцами, которые были под властью дючеров, если и не совсем дружеские, то вполне нормальные складывались. Уплата ясака, по сути, здесь была торговлей.
В Хабаровске – ну, пока Хабаровской крепости – был огромный «туземный склад». В отличие от ясачного, где хранилась в основном пушнина, здесь хранились изготовленные в местных мастерских товары, нужные туземцам. Всё мирно и вежливо. Как говаривал один мой предшественник: джентльмен в обществе джентльменов делает свой маленький бизнес.
Богдойцы-маньчжуры уже несколько раз попытались пробраться в Приамурье на изготовленных наконец небольших ладьях с веслами и парусом, которые казаки называли «бусы». Но на выходе из Сунгари в Амур мы поставили крепкий острог, названный Косогорским, установили там три пушки, оставили пять десятков казаков.
Небольшие отряды они просто отгоняли. В случае, когда отряд оказывался побольше, высылали гонца. Тогда из Хабаровска выходило «тревожное войско» – особое подразделение, созданное из разросшейся роты Макара. Три сотни отборных бойцов, снабженных лучшими ружьями и доспехами, на кораблях с шестью фальконетами на каждом борту, молотили маньчжуров.
Шархода же медлил. Наверное, если сильно напрячься, я мог бы организовать поход вверх по Сунгари. Только смысла во владении землей, освоить которую просто не хватит сил, я не очень понимал. Да и казаки за годы на Амуре сильно изменились. Навязчивая мысль о поиске добычи отступила. Они видели, что уже сейчас много богаче всех своих собратьев по сибирской земле, а освоенные земли дают больше хабара, чем самый удачный поход. Из ватаги ушкуйников они всё больше превращались в регулярную армию. Мне сейчас не захватить что-то, а уберечь то, что с таким трудом создано.
Одно плохо: по сути, мы были в изоляции. Да, ясак мы в Москву отправляли. И не слабый ясак: в деньгах выходило больше десяти тысяч рублей. За тот ясак сделали и меня благородным человеком – поверстали в дети боярские. На хлеб с хорошим куском масла нам тоже хватало. Но торговля с богдойцами, а значит, со всем Югом, блокировалась еще при Хабарове возникшим конфликтом и противостоянием, торговля же с Западом тормозилась государевой монополией, многочисленными таможнями, отсутствием дорог.
У нас был избыток хлеба, имелся запас пушнины на продажу, на кузнечном заводе в Благовещенске изготовлялись жнейки, веялки, которые мы вполне могли бы предложить соседям. Постепенно развивались деревообработка, гончарное дело. Тоже вполне себе продукция. Своими военными секретами вроде «гатлинга» и скорострельных пушек я торговать не собирался, но наделать кирас на продажу было вполне реально.
Всё хорошо. Вот только с богдойцами нужен если не мир, то перемирие и свобода торговли. Для этого мне необходимо создать правильный антураж и провести в этом антураже переговоры с князем-наместником Севера, господином Шарходой.
Такой антураж я и создавал. Ловушку готовил небыстро и тщательно. Нашли мы богдойского послуха, попросту шпиона, среди торговцев, что стали активно посещать Хабаровск. Но ни казнить, ни хватать его не стали. Зачем? Схватим этого – нового пришлют. А вот скармливать ему дезу стали даже очень активно. Я, конечно, не Джеймс Бонд и даже не майор Пронин, но что-то тоже могу.
Так, например, в город прибыл «срочный гонец» от воеводы Пашкова с требованием выслать отряд ему навстречу. Гонец был, отряд едва не в три сотни человек выступил. Правда, потом тихонько вернулся и расположился на лесной базе. Потом еще были какие-то «гонцы». Растерянный я даже снял гарнизон с Косогорского острога. Теперь проход из Сунгари в Амур был свободен для маньчжурской флотилии.
Я с «остатком войска» с максимальной медлительностью и демонстративностью вышел из города. Волновался я очень сильно: неужели весь спектакль зря, неужели игру придется начинать с самого начала? Наконец на второй день моего упорного стояния недалеко от впадения Сунгари в Амур наблюдатели донесли, что флотилия в составе более пятидесяти судов движется из маньчжурской крепости в русскую сторону. «Заработало!» – как говорил кот Матроскин.
Когда маньчжуры неповоротливой массой вывалились в Амур, мы даже «попытались удрать», завлекая их в гущу островов. Те довольно долго решались; наконец двинулись к моим кораблям, обстреливая их из своих малосильных пушечек. Если бы ни один из «застывших в ужасе» стругов при этом не загорелся, то я сам, хоть и не Станиславский, закричал бы: «Не верю!»
Потому пару заранее подготовленных стругов, которые давно отработали свое, мои парни подожгли. Словом, стоим мы у берега и ждем неминуемой гибели. Подождали немного. Чувствую – время. Тут я и выстрелил. Это был знак. Тут же с соседнего струга застучал, заработал мой первый «гатлинг». Конечно, не мой, а наш. Точнее даже, Клима с Петром. Но всё равно – мой. В смысле мой хороший. Пули забарабанили по бортам бусов, раздались первые крики раненых.
И тут с берега, где была засада конных отрядов дючеров (она, конечно, была, только смели ее мои пешцы, «уже давно ушедшие к Пашкову»), ударили дальнобойные пушки. Не совсем шуваловский «единорог», хотя принцип брал оттуда. Тот бил на четыре километра, мои – на чуть меньше трех тысяч шагов. Но мне вполне достаточно. Разрывные и зажигательные ядра таранили корабли, поджигали их. Только одно табу: самый большой корабль с яркой надписью и изображением дракона с финтифлюшками на парусе, где, по идее, должен находиться князь-наместник, мы не трогаем.
Шархода понял, что попал в ловушку, и попытался уйти обратно в Сунгари. Но я же не совсем идиот. Мой «ушедший далеко вперед» дозорный отряд под командованием Клима показался из-за острова, отрезая путь к отступлению. Попытка прорыва блокировалась шестью фальконетами и двумя «гатлингами». Ружья тоже не молчали. На довольно небольшом расстоянии да при залповом огне они тоже были довольно грозным оружием.
Тут в игру вступили основные силы на двенадцати стругах под командованием Макара. Петля вокруг маньчжурских кораблей начала сжиматься. Противника всё еще было несколько больше, чем нас; в случае абордажа жертвы могли быть немалые. Но Макар и Клим такого шанса врагу не предоставили: вал огня надежно защищал наши струги от опасного сближения.
Совсем немного понадобилось времени, чтобы Шархода осознал безнадежность своего положения. Я опасался, что он, как в фильмах про самураев, покончит с собой или сделает еще какую-нибудь глупость. Но всё вышло. Потеряв больше половины судов, маньчжурский полководец сдался. Я к тому часу был уже на берегу, в специально разбитом шатре. Интересно, где мои парни его откопали. Как-то такие походные дворцы у нас были не в чести. Но дело требует.
Короче говоря, сижу я на высоком стуле в шатре, как король на троне. Рядом мои приближенные: Третьяк, Артемий, Трофим, Тимоха, Петр, Степан. Здесь же мой переводчик Гришка, переодевшийся по случаю в национальные одежды. Перед шатром казаки с саблями наголо и даже с бердышами: типа мы тоже не с улицы пришли, морду лица держать умеем. За шатром стоят мои работники ЖКХ, взятые в плен под Кумарским острогом и позже. Под охраной, конечно. Там же уцелевшие дючеры.
Ждать пришлось изрядно. Наконец ко мне в шатер со всем вежеством ввели возрастного мужика, лет шестидесяти. Ввели и усадили тоже на стул, напротив меня. Я предложили вина или чаю. Чай, кстати, Гришка заварил по всем правилам. По мне, кинул щепоть, залил кипятком, настаивай и пей. Ничего подобного. Там столько примочек, то скончаешься, пока приготовишь. Но надо – значит надо. На стол поставили сушеные фрукты из Бухары, специально заказали купцам. Дорого – просто ужас.
Вгляделся я в мужика. Ба, маска, я вас знаю. Этого мужика мне мой старикан показывал при самой первой встрече. Ну, тот, который смотрел на меня выжидающе и вопросительно. Именно так сейчас смотрел на меня Шархода.
Вот я и начал:
– Почтенный и мудрый князь-наместник Севера, я постоянно думаю, в чём причина нашего противостояния? Для чего гибнут достойные воины? Не лучше ли нам за этим столом разрешить все споры?
Гришка долго и с чувством переводил. Шархода какое-то время молчал, рассыпая искрами гнев из глаз. Потом стал что-то говорить.
– Он говорит, – перевел Гришка, – что русские захватили земли, являющиеся исконным уделом Золотого рода, Айсинь Гёро, который охраняется духами этого рода. Мир будет только если все русские уйдут за Байкал и за Становой хребет.
– Уважаемый Шархода, если эти земли охраняют духи рода императора, то вряд ли они допустили бы вторжение нежелательных чужаков и дали бы им победить уже третий раз. Может быть, духи Золотого рода именно в нас увидели своих хранителей и защитников?
Маньчжур несколько опешил от моей наглости. Молчал он долго. Наконец проговорил угрюмо:
– Еще по указу Сына Неба Абахая и его брата Доргона на этой земле могут жить только родичи маньчжуров и их данники. Сын Неба, хранитель небесного порядка, будет очень недоволен, если я соглашусь на мир. Он пришлет огромную армию, которая сотрет твоих людей в пыль.
Ах, блин! Сидит такой фофан! Расколошматили его, а он мне еще грозит! Я с трудом сдержался.
– Почтенный Шархода! Не думаю, что Сын Неба больше обрадуется, если завтра я пройду по реке к крепости Нингута и просто сотру ее с земли пушками. Сейчас там меньше двух тысяч воинов, мне по силам уничтожить их. Я не хочу воевать, но, если у меня не будет другого выхода, я буду биться до последнего человека. И не своего, а твоего. Потом пройду вдоль Ивового палисада, разрушая всё, до чего смогу дотянуться. Я только получу награду от своего императора за богатую добычу. Скажи, обрадует ли это Сына Неба?
Что до прихода огромного войска из Северной столицы, то мы оба знаем, что его не будет. Едва ли не вся восьмизнаменная армия сейчас сражается на юге с отрядами китайских повстанцев, с остатками армий Мин. Не пришлет Сын Неба армию. А то, что он сможет прислать, постигнет та же участь. Хочешь ли ты этого?
Тут маньчжур замолчал надолго. Обтекал. Не ожидал, что я в курсе ситуации за Великой стеной. Всё же фундаментальное образование – вещь неплохая.
– Ты слишком много знаешь о Золотой империи, – перевел Гришка. – Но император не согласится на мир с русскими.
– А так ли нам надо посвящать во все тонкости наших отношений Сына Неба? У него сейчас много более важных забот.
– Я не могу обманывать своего императора. Всю жизнь я воевал во славу дома Айсинь Гёро – центра мира и смысла жизни маньчжуров.
– Зачем нам кого-то обманывать? Тем более зачем нам обманывать Сына Неба?
– Чего ты хочешь, русский?
Вот это уже нормальная тема. Как говорил дон Корлеоне, «сейчас мы сделаем предложение, от которого он не сможет отказаться».
– Почтенный Шархода, мое предложение очень простое. Мы за этим столом договоримся, что граница между землями пройдет по Амуру. Ни один казак с военными целями не появится на другом берегу, пока есть соглашение, не пойдет вверх по Сунгари. В ответ ты поклянешься, что ни один маньчжурский воин или боец иных знамен не покажется на моей территории.
С другой стороны, торговые караваны смогут свободно путешествовать и торговать по всему Северу, по всему Амуру. Мы можем поставлять для ваших крестьян орудия, которые позволят получать намного более высокий урожай. Мы можем поставлять зерно и бобы. Нам очень нужны ткани, чай, фарфор, специи. По мере того как торговля будет развиваться, появятся новые предложения. Купцы будут платить пошлину, пополняя казну наместника. Поверь, я тоже умею быть благодарным тому, кто мне помог. Я даю слово, и ты даешь слово. Мне этого достаточно.
По мере того как я говорил, глаза у дяденьки вылезали из орбит. Вначале я думал, что он на меня кинется. Не то чтобы оно было страшно, хотя вдруг у него какой-нибудь крутой пояс по карате. Но как-то не по себе. Но потом взгляд стал меняться. Когда я заканчивал свой спич, он смотрел на меня, как на безнадежно утраченного, но чудесным образом обретенного любимого родственника.
– Скажи, почтенный наместник русского императора, – проговорил Шархода или перевел Гришка, – как ты хочешь, чтобы я доложил Сыну Неба?
Похоже, это была последняя проблема. Но ее я как раз продумал.
– Я узнал, сколько платили дани подданые Золотого рода на тех землях, которые считаю своими. Если это считать в серебряных монетах, то дань составит пятьсот серебряных монет. Я готов платить эту сумму, чтобы мои караваны свободно торговали по всему Северу, могли идти на юг Золотой империи. Ты же, почтенный Шархода, сможешь абсолютно честно сказать императору, что беспорядок на Севере завершен. Ведь наши отношения будут вполне упорядоченными.
– Что ж, русский полководец, меня устраивают твои условия. Думаю, мне удастся убедить людей в Пекине, что на Севере воцарился небесный порядок.
– Хорошо, почтенный князь-наместник! Сейчас мой человек составит документ на языке моей страны и на языке Золотой империи. Чтобы показать, что у меня нет темных мыслей в отношении моего уважаемого собеседника, я отпущу с тобой подданных императора, захваченных во время происходящих прежде недоразумений.
– Ты умеешь быть другом, русский наместник. Но согласится ли русский император?
– Думаю, что я смогу убедить людей в русской столице, что на Востоке установился небесный порядок, – усмехнулся я.
Шархода захохотал. Это было так неожиданно, что я аж вздрогнул.
– Я родился в стране, которую у нас называют Страной пятидесяти городов. У нас говорят, что когда есть два разумных человека, они всегда смогут договориться. Мне лишь жаль, что столько лет я не мог подумать, что лоча (длинноносый – прозвище русских у маньчжуров) может быть действительно мудрым. Я вышлю караван купцов, как только смогу добраться до своей резиденции.
На этом официальная часть закончилась. Особо дружеских чувств мы пока друг к другу не питали.
Потому, как только мужик пришел в себя, его усадили на корабль. Вернули ему его маньчжуров. Правда, пушки забрали: трофей – это святое, да и бронза – штука ценная. Отпустили мы, как я и обещал, работников ЖКХ. Всё-таки не хочу я рабского труда. Нужно что-то другое придумать. Опять же Благовещенск и Хабаровск, хуже или лучше, они благоустроили, тут надо отдать им должное.
Уф, просто отлично. Особенно теперь. В тот миг, когда несколько месяцев назад я взял у повитухи кулечек, в котором был запакован молодой человек, по невероятному стечению обстоятельств являющийся моим сыном, мне остро расхотелось воевать. То есть надо – значит, буду воевать. Но лучше, чтоб не надо. Вот я и сделал, чтобы не надо. Ну, почти сделал. Оставалась еще проблема Пашкова.
До сих пор мне везло. Пашков очень долго и тяжело добирался до Забайкалья. В прошлой истории шел он с огромной для Сибири армией в шестьсот бойцов, правда, плохо вооруженной. Столь великое войско шло постольку, поскольку прошлый Онуфрий Степанов просил о помощи.
И было от чего. На его небольшое Хабарово войско навалилась маньчжурская рать в шесть раз больше по численности. Пороха не хватало. Оторвавшись от своих тылов, они остались под Албазином, имея врагов, висящих на реке, перехватывающих караваны. Его отряд попросту голодал. Спасались рыбой. Но стрелять рыбой трудно. А порох, как ни экономь, заканчивается.
Именно потому первое, что я сделал – наладил альтернативные поставки пороха и свинца. Да и иных проблем у меня было намного меньше. Потому и войска с ним шло немного. Говорят, две сотни. Да полсотни Петра Бекетова гостит у меня в Албазине. То есть проблем у меня много, но уже больше не военных, а мирных: такое хозяйство разрослось – не уследишь.
Цепочка русских деревень, слободок, сёл, число которых уже перевалило за полсотни, протянулась вдоль всей реки до слияния Амура и Уссури. Дальше на север хуже родился хлеб, оттого и селились неохотно. Больше всего сел было в междуречье Зеи и Буреи – притоков с плодородной почвой, дающей отличные урожаи и зерновых, и огородных культур. Жители этих селений за охрану пашни платили десятину в войсковую казну. Этого вполне хватало, чтобы кормить полуторатысячный отряд. Кроме сёл, были и крепости-остроги: Албазинский, Кумарский, Косогорский, Уссурийский, Бурейский. Росли и два больших города – Благовещенск и Хабаровск.
В Благовещенске остались основные хлебные и прочие продовольственные склады. Это было разумно, ибо главные поля были поблизости. По рекам хлеб свозили в город. Здесь же располагались и основные мельницы. Надо сказать, что наличие складов нас пару раз очень выручало. Всё же разливы Зеи и Буреи и в этой истории никто не отменял. Дважды за время моей жизни в новом Приамурье поля смывало. Жителей приходилось снимать с крыш, как дед Мазай зайцев.
Но голода не было ни разу. Запасы уменьшались, но за следующий год восстанавливались. В крайнем случае закупался хлеб в Илиме или в Енисейске. Здесь оставались основные кузнечные мастерские, некоторые механические. Наши жнейки и сеялки, плуги покупались крестьянами, шли на склады, откуда продавались заезжим на торг купцам.
В Благовещенске была и самая большая больница. Ну, не больница, но дед Лавр не подвел: выучил десяток травниц. Теперь они хворых своими настоями потчуют, за ранеными ухаживают. Он же как-то дошел до идеи стерильности. В чистоте и на нормальном харче больные поправлялись намного чаще, чем оно было принято в то время. Он же подготовил трех девок-сирот для больницы в Хабаровске.
Готовит еще. Конечно, девки растут, замуж выходят. Мужней жене по понятиям тех лет в больнице делать нечего. Но пока есть смена.
Меха в виде ясака и в виде десятины тоже шли, особенно активно из страны гольдов. Дауры – больше землепашцы и скотоводы, чем охотники. Натки – большой тунгусский народ – не захотели жить рядом с русскими и переселились на Уссури. Опять же колхоз – дело добровольное. Не воюют? Ясак платят? Пусть живут, как им удобнее.
Меха скапливались. Часть уходила в Москву. Что делать? Мы же типа государевы люди. Правда, ничего особого от того не видели. И порох, и свинец приходилось закупать, топоры, косы, серпы и прочее делали сами, а сохи уже давно не использовали. Делали плуги, да и жать крестьяне, если в семье был достаток, предпочитали механическими жнейками. Иногда жнейки, сеялки и прочие мои приблуды покупали на несколько домов, как правило, родственных.
Богатели крестьяне. Всё, что за пределами десятины, хочешь ешь, а хочешь продавай. Покупали наш хлебушек и ленские купцы, и енисейские, и томские. Покупали и богдойские торговые люди. Последнее время стали томские купцы пытаться платить медью вместо серебра, но мужики за медь торговать не стали, предпочитая серебро. И надо сказать, я их понимаю. Насколько я помню, эти инновации государя-батюшки привели позже к Медному бунту.
В целом, я понял простейшую схему. Продавать лучше на юг: у богдойцев просто больше золота и серебра, потому всё стоит дороже. Им же у нас тоже покупать выгодно. Стоит установить цену чуть ниже, чем у них, как купцы маньчжуров толпой повалят. И берут нормально. Хлеб берут, меха берут.
Механические приблуды мы пока не предлагали: здесь не факт, что рынок уже есть. Ну так маркетинговые мероприятия устроим. Практически как в наше время. Потому мне нужен мир с ними.
Нужно людей посылать цены посмотреть. Поглядеть, что покупают, а что не очень. А вот покупать, если есть возможность, лучше на Руси. Там сейчас медь за серебро предлагают. А на серебряные деньги можно купить намного дешевле, чем и в империи, и в Сибири. Пока это планы. А там посмотрим.
Я уже полтора года живу в Хабаровске. Пока он меньше Благовещенска – где-то с тысячу человек со слободой. Есть здесь четыре лавки, есть и торжище. Стоит и церковь. Отец Фома получил из Тобольска целых девять священников, выразивших желание служить в наших далеких землях. Не сразу, но и они притерлись к людям, а люди к ним.
Нам с Людой здесь тоже построили служебное жилье. Правда, в отличие от Благовещенска, отдельно от конторы. Людка была этому очень рада. И в самом деле, всё же дом есть дом. Тем более что сейчас мы уже полноценная семья, с детьми. То есть с одним, но лиха беда начало.
Первое время в замужнем статусе Люда хандрила: всё же я домой часто только спать приходил. А порой и неделями «на территории» мотался. Я старался быть с ней максимально нежным, когда бывал в городе. Но это было непросто: быть одновременно и суровым приказным, и нежным возлюбленным. Конечно, когда появился Андрейка, Люда на какое-то время была полностью занята с ним: не такие мы графья, чтобы была кормилица. Да и неправильно это.
Помощницы по хозяйству у нас, конечно, были. Жили при доме две вдовушки. Но дом большой, дел всем хватало. Однако сыну уже полгода. Еще немного, и хандра вернется. Нужно найти человеку занятие. Чем занимались жены всяких государственных уродов? Благотворительностью, наверное. Но это чуть позже. Пока обживаем мой Хабаровск.
Эх, знали бы вы, как мне не хватало моста, помпезных зданий в стиле ампир по улице Шевченко, домиков из красного кирпича на Муравьева-Амурского. Увы, еще и улиц этих не было. Даже люди, в честь которых улицы назвали, еще не родились.
Пока была крепость на утесе, на месте старой кумирни, с острожком на будущей Казачьей горе. Вокруг острога и далее, до низины, которой в мое время заканчивался Уссурийский бульвар, а теперь текла безымянная речушка, тянулась слобода. У устья речки была пристань, стояли склады, мельницы, мастерские, которые водяное колесо использовали.
Была уже и площадь, вокруг нее стояли церковь, присутственное место, мой дом, дома моих ближних людей, которые тоже вынуждены были стать администраторами из вольных казаков. Здесь же был малый торг, стояли лавки, два трактира. Дальше всё, как в любом деревянном городе. Единственное, и острог, и слободу строили уже с предшествующим опытом, не как собака погуляла. Много чего здесь уже было.
Сюда же перебрались мои инженеры. Главные военные мастерские теперь здесь, новинки тоже здесь разрабатываются и изготовляются. Здесь сейчас стоят и почти семьсот бойцов. Ну, не совсем в городе. Всё же Косогорский острог тоже нуждается в гарнизоне. Да и в Уссурийском бойцы не помешают. В каждом остроге запас пороха, свинца, провианта. Даже в самом отдаленном острожке у каждого казака есть ружье с ударным механизмом, есть пика, кираса, шлем.
С чем у меня хорошо, так это с пушками. Не самое приятное богатство, но пока необходимое. Есть у нас большие крепостные пушки, такие стоят на стенах городов, в Косогорском и Уссурийском острогах, реки перекрывают выстрелом. Есть пушки поменьше калибром, на подвижных лафетах. Их можно и на раскат установить, чтобы острог или город защищать, а можно и в поход. Были и малые, вертлюжные пушки, которые мы установили на корабли. На трех кораблях побольше, что могли принять более пятидесяти людей и с изрядным грузом, установили по четыре пушки. По одной пушечке стояло еще на пятнадцати стругах. По нынешним временам я был просто пушечный олигарх. Но всё же самый грозный резерв главного командования составляли шесть «гатлингов».
Проблем, конечно, хватало. Но после удачных переговоров и блестяще проведенной, на мой вкус, операции по причинению добра, думать о них не хотелось. Ладно, неделю все отдыхаем, а потом едем решать проблему по имени Афанасий Филиппович Пашков.

Глава 8. Make love, not war

Но отдыха не получилось. Успокоил, как смог, Людку, которая очень не любила мои военные начинания. Поигрался с маленьким Андрейкой. Так и не могу понять, как люди определяют, на кого ребенок похож? Я соглашался с любым вариантом. Какая разница? Просто он мой, до самой маленькой черточки его пухлого личика, до складочки на ручках. Когда первая волна радости схлынула, а Людка занялась своими делами, я опять завис на проблеме Пашкова, пытаясь определиться, как мне выстраивать отношения с новым воеводой? Старался вспомнить всё, что мне про него известно, от писаний Аввакума до известных мне исторических обстоятельств той, покинутой мной, истории.
Афанасий Филиппович, или Истомич, Пашков в истории остался как личность странная и противоречивая. Был он отважным и опытным воином, полководцем. Но прославлен был огнеустым протопопом Аввакумом как гонитель и мучитель людей. Он смертью казнил казаков, ставших позже сибирскими мучениками. Мучил самого огнеустого. Такой русский вариант царя Ирода.
И именно этот человек был прислан воеводою в Нерчинск, именно под его власть отходили земли по Амуру. У меня в голове что-то не срасталось в этом облике. Я попытался вспомнить всё, что знал о нём.
Знал немного. В основном остались, как обычно, доносы на него да писания Аввакума. Но какие-то события история сохранила.
Ещё юношей, почти отроком, участвует в обороне Москвы от поляков. Рано женится. Жену и сына любит очень. С этой любовью и связаны многие эпизоды его жизни. Во время его первого воеводства в Мезени заболевает его первенец. Заболевает не просто тяжело, но смертельно. Воевода молится, оставляя на ближних людей все остальные дела. То ли молитва, то ли крепость тела совершили чудо – мальчик поправился. После этого достаточно прохладно относящийся к вопросам веры воевода не просто узрел новый свет, но стал фанатично верующим человеком.
Выполняя обет, данный во время болезни сына, он строит храм в честь святого Артемия. Уже почти построенный храм сгорает. Но упорный воевода строит новый. Будучи переведенным в Москву, он сближается с церковными деятелями, участвует в богословских спорах, является яростным противником будущих старообрядцев. Потом было воеводство в Енисейске. Кажется, именно тогда Енисейск стал разрядным городом. При Пашкове были организованы походы в Забайкалье, строительство острогов.
В прошлой истории Афанасий Пашков совершил невероятное по сибирским масштабам деяние. Зная, что на Амуре сидят преданные высоким начальством, брошенные и обреченные казаки из отряда моего предшественника, он сам собирает войско. Армия князя Лобанова-Ростовского, которую готовили для Приамурья, ушла под Смоленск. Другой не будет.
А на Амуре полтысячи казацких душ, да и крестьянских не меньше, вот-вот падут под мечом богдойцев. Вопрос, из кого могла быть эта армия, даже не стоит. Как тогда говорили, «из всякой сволочи». То есть из бродяг, гулящих людей, а то и прощенных преступников. Навряд ли мог он из Енисейска вывести шесть сотен поверстанных казаков: столько там просто не было. Отсюда и его жестокость. Он, как мог, как умел, пытался из дикой орды построить войско.
А из его фанатичной приверженности православию и государю вполне понятно и его отношение к зарождающемуся старообрядчеству. Для него они смутьяны, рушащие с таким трудом обретенное единение. Особенно, видимо, раздражал сам огнеустый протопоп. Он оказался не чаемой поддержкой, а столпом нестроения в его и без того не особенно стройном войске. Потому, кстати, войско-то и разбежалось, едва сам Пашков принял решение о постриге в монастырь. Под новым воеводой Толбузиным оказалось всего полсотни казаков. Тому даже пришлось сжечь несколько острогов, построенных Пашковым: для них просто не было гарнизона.
Обо всём этом я вспоминал, готовясь явиться пред светлые очи нового воеводы. Правда, от своего начальника внешней и внутренней разведки, Степана, я знал, что в моем случае ситуация немного иная. Во-первых, собирать армию для спасения меня хорошего необходимости не было: спасся по собственной инициативе. Когда хочется жить, бессильны даже врачи.
Соответственно, с новым воеводой шли две, а не шесть сотен бойцов. Не было и нестроения. Поскольку шли поверстанные казаки, не было и причин для жестокости со стороны самого Пашкова. Правда, конфликт с протопопом Аввакумом был. Но без насилия, в привычных для того времени формах. Аввакум и Пашков писали друг на друга доносы в столицу, вели богословские споры. Словом, благость сплошная.
Вот тут и возникают сложности. Точнее, не сложности вообще, а сложности для меня. Ведь, по сути, амурскими землями он тоже владеет. Соответственно, я оказываюсь министром без портфеля. С одной стороны, да и шут бы с ним, не сильно я и рвался в начальники. Одна беда: пока ситуация в Приамурье сложная донельзя. Вытянуть ее можно только, если ты понимаешь всю ее сложность, готов идти на уступки, договариваться, жертвовать малым, чтобы спасти большое.
Если сильно укусить богдойцев, то те могут, наплевав на неразумность этих действий, прислать тысячи три знаменных войск, подтянув союзников и данников, и просто задавить нас числом. Потому и надо дружить с Шарходой. У него самого сил не хватит. А для Приамурья территория на другом берегу – самый естественный партнер. Если сильно прижать местных дауров и тунгусов, то мы получим взрыв и восстание. Поскольку же они только частью живут под русским стягом, а большая часть спокойно кочует по обоим берегам великой реки, то восстание будет очень даже сильным. С маньчжурской помощью сметут и памяти не останется.
Потому и с ними лучше дружить, родниться, постепенно сливая их в единый народ. Тут пара неверных шагов – и с таким трудом выстроенное равновесие исчезнет. Нужно действовать очень осторожно и осмотрительно. Вот в этих качествах воеводы я и не был уверен. Будь проблема чисто военная, я бы и не парился. Наверняка Пашков с его опытом – военачальник покруче меня. Да и Бекетов – воин известный. Только уже по Бекетову видно, что братание с даурами ему не нравится.
Значит, есть необходимость в каком-то виде каким-то образом власть сохранить. Строго говоря, ничего особенно невероятного, по сибирским масштабам, в этой задаче нет. Не один раз случалось, что назначение из столицы начального человека в чужое войско оборачивалось гибелью назначенного. Тот же камчатский Колумб, Владимир Атласов, погиб, точнее погибнет, именно таким способом. Кстати, самих «воров» потом нередко прощали. Моя армия – уже вполне армия – несравнимо сильнее отряда Пашкова. Это даже без моих «гатлингов» и «единорогов».
Можно просто взять полтысячи бойцов да и стереть отряд Пашкова к той самой матери. Но почему-то, этот вариант мне категорически не нравился. Причина самая простая. Они свои. Со своими можно ругаться, спорить, даже драться. А вот просто перебить – это совсем неправильно. Скажем так, силовой вариант оставим на самый крайний случай.
Что тогда у нас еще остается? У нас есть острый недостаток церквей и служителей. Да, на мою челобитную в Тобольскую епархию ответ поступил. В Приамурье теперь не один отец Фома, настоятель Благовещенской церкви, а еще девять служителей. Но народу-то уже собралось многие тысячи. Ну, пусть не многие, но тысяч пять христианских душ имеют место быть. Да и тысяч двадцать или около того язычников наверняка нуждаются в духовном просвещении. Вот туда бы активность воеводы и направить. Значит, отец Фома идет с нами.
Судя по известной мне истории, воевода любит военный порядок. Значит, оденем бойцов образцово, возьмем самых верных и лучших. Причем возьмем немало – сотни три: продемонстрировать силу тоже бывает полезно. Ну, понятное дело, подарки возьмем. Ясак пусть сам везет, если захочет. Отправит его в Москву от Приамурья.
К слову, воевода-то наш уже изрядно хворый. В монастыре, куда он скоро удалится, у него здоровьишко и совсем сдаст. Он и трех лет не проживет. Поговорю-ка я с дедом Лавром. Мы ж как-никак через Людку родственники. Может, он чем-то воеводу и подлечит? А там… Как учила меня самая мудрая женщина в моей жизни, моя мама, лучший способ соврать – сказать правду.
Примерно прикинули. Теперь исполнять. Тихонько, чтобы не нарваться на любимую супругу, выскользнул из дома и побежал в контору. Там уже крутились неутомимый Гришка и пара помощников, которые появились у него не так давно. Перво-наперво вызвал Степана. Как известно, кто владеет информацией… и далее по тексту.
Ситуация у моего начальника складывалась не самая радужная. Сидел он в Верхнешилкинском городке, который потом будет Нерчинском. Сидел плохо. Не хватало продовольствия, много было больных. Вокруг жили отнюдь не мирные народы, временами нападавшие на острог. Сам воевода тоже был хворым. Тем не менее пытался высылать отряды для сбора ясака, приведения туземцев к шерти. Пробиться к Албазину, где его ждали запасы и отряд Бекетова, он не мог. Сам же Бекетов идти на соединение тоже опасался.
Все это, конечно, грустно, но для меня хорошо. Загружаем струг продовольствием. Попробуем спасти воеводу, а уж со спасенным и говорить легче. Позвал Гришку, чтобы тот организовал погрузку, сам же пошел к Тимофею. Благо, последний жил недалеко, в уже немаленьком доме, с женой и новорожденной дочкой.
Вышло не очень удобно. Практически снял я своего ближнего человека с жены. Ну, что тут сделаешь, дела не ждут. После его недолгой, но искусной речи с пожеланиями мне недалекого и эротического путешествия, все же смог ему объяснить всю сложность ситуации. Он тоже считал, что сначала нужно попробовать договориться. А уж потом, если не выйдет, всех грохнуть.
Вместе с ним пошли к складу, где хранилось вооружение. Отобрали две сотни самых новых, сверкающих кирас, шлемов. Взяли и сотню алебард-бердышей, которые казаки использовали без особого желания. Но смотрятся они замечательно. Решили, что пойдет с нами из Хабаровска сотня казаков, а две сотни будут благовещенские. Туда уже отправили гонца. Да не просто гонца, а Макара – считай, самого уважаемого казаками человека, моего старого друга. На нем подготовка отряда, кораблей, прочих необходимых для путешествия примочек.
Тимофей отправился собирать отряд, а я побежал крутиться дальше. Следующим пунктом маршрута был Клим Иванов, главный над военной техникой. Клим был женат… на артиллерии. Всё, что не было связано с механикой или с кузнечным делом, его просто не интересовало. Так и жил бобылем. Если бы я не настоял на строительстве для него нормального дома, он и ночевал бы при мастерских.
Дома его не было. Зато в мастерских он был. Уже о чём-то ругался с мастеровыми, показывал новые образцы. Работает человек. Завидую. Долго завидовать у меня времени не было. Потому, наскоро объяснив другу ситуацию, потащил его отбирать огневое сопровождение в поездку.
Решили, что пойдут из Хабаровска два самых новых коча – парусно-гребных судна изрядной вместимости. Была на них палуба и даже «чердак», то есть каюта. На вооружении были четыре пушки по бортам. Но мы решили установить еще и по носовой и кормовой пушке. Грузовые и транспортные суда пойдут из Благовещенска. Шесть пушек на речном судне – это сила. Причем наши пушки можно и на лафет установить, если нужда будет.
После долгих споров решили взять с собой и один «гатлинг». Но не устанавливать его, а, наоборот, хорошо спрятать и без крайней нужды не демонстрировать. Отобрали и две сотни лучших пищалей, думаю хватит. Ну, и запас гранат. Не на войну, конечно, едем, но лучше, чтобы все козыри были с собой.
На третий день после боя у Корчеевской луки уже вышли в новый, надеюсь мирный, поход.
Всё же у семейной жизни есть издержки. Уходил я с тяжелым сердцем. А Люда так и вовсе выглядела как ушибленная. Даже маленький Андрейка хмурил едва видимые бровки и кряхтел, как старичок. Вроде бы идем по очень важному делу, все это понимают. А всё равно расставание – вещь крайне тяжелая.
Уже на пороге обнялись с Людкой. Она так, как в первую нашу ночь в новой жизни, провела по моему лицу пальцами, словно запоминая. Чувствую, сейчас оба реветь начнем. Повернулся, выскочил из дома, из ворот, как ошпаренный. Ничего, родная! Скоро уже все срочные дела утрясу, тогда и будем вдвоем. Хотя нет, втроем, а там и, глядишь, вчетвером.
Плыли быстро. Остановку сделали только однажды, ноги размять. Дошли до Благовещенска за пять дней – почти рекорд. Устали, но отдыхать было некогда. Тимофей с Макаром занимались погрузкой, а я отправился к отцу Фоме. Говорили долго, но в конце концов пришли к согласию, что ехать ему со мной надо. Ему самому было интересно познакомиться с воеводой-богомольцем.
А про Аввакума ему, оказывается, письмо из епархии было. В Тобольске он был положен в сан протоиерея. Я не вполне сведущ в этих делах, но понял, что он над местным священством главный. Так вот, про Аввакума ему было послание с предостережением, что речи того протопопа не вполне церковные, как и деяния. Словом, в моих опасениях по поводу огнеустого отец Фома меня вполне поддержал.
Потом отправился я к деду Лавру. Тот уже давно жил не в домике на отшибе, а в городе при больнице. Практически был он моим министром здравоохранения. И должен сказать, министром этим я был доволен. Пенициллин он не изобрел, панацею от всех болезней – тоже. Как и все, уповал на молитву. Но вместе с тем жил по принципу: помоги себе – тогда и Господь поможет.
Его стараниями готовились сестры милосердия, травницы, знахарки, что собирали травы, делали целебные настои, но могли и ножом фурункул вырезать, гниющий орган удалить, зуб вырвать. Следил он и за питанием больных. На это я тоже выделял средства. Старался содержать всё в чистоте. По его просьбе отрядили двух вдов, чтобы убирали, стирали, мыли. За то они тоже получали жалование. В результате болезни и раны, от которых прежде люди умирали, теперь часто излечивались. Благовещенцы на него молились, хотя отец Фома и не вполне это одобрял.
Спросил: может ли он полечить нашего воеводу? Чем тот болен, я толком сказать не мог. Вроде кашляет часто, лицо стало на сторону кривить. Я же не Авиценна, да и сам не видел, со слов агента. Лавр покручинился, что девки еще молодые, страшно на них больницу оставлять. Но в конце концов и он согласился. Набрал своих порошков, корешков, травок, котелки какие-то взял, ступки. Короче говоря, собрались и поехали.
Точнее, пошли мы аж на восьми стругах. На пяти больших кораблях, с тремя мачтами, шли люди военные. С людьми военными, которых я взял три сотни самых-самых, шли пушки. Точнее, пушки были установлены на двух стругах, по шесть штук. Хоть и не особенно крупные, но и они – сила. Бьют на две тысячи шагов, считай с середины реки можно берег обстреливать. Стреляют и ядрами, и картечью. На тех же кораблях всякие военные запасы – порох, свинец, ядра, бердыши. Там же лежат спрятанный «гатлинг» и снаряженные коробки для него. Ну и запас малый, чтобы в пути есть, пить.
А вот на других судах воинов немного, только для охраны. Там везут припас всякий для воеводской рати; везут ясак, чтобы оттуда отправить в Москву; на тех стругах едут отец Фома и дед Лавр. Не посольство, а целый караван. Ну так не в мирную землю идем.
Теперь плыли неторопливо. Пристали в Албазине на третий день пути. Там всё было в полном ажуре. Бекетов рвался с нами. С трудом удалось его уговорить остаться в крепости. Дескать, вызывал воевода меня, а не Петра Ивановича. А маньчжуров мы хоть и утихомирили, но совсем уж отпускать вожжи не стоит. Крепость есть крепость.
Убедившись, что и здесь всё в порядке, пошли далее. Уже в устье Амура к берегу стали постоянно выходить группы всадников, не особенно похожих на наших союзных хамниганов. Они совсем не радостно следили за караваном, изредка даже пускали стрелы в нашу сторону. Правда, едва мы направляли струги в их сторону, всадники исчезали.
Как дошли до Шилки, так от чужих всадников стало аж в глазах рябить. Сначала думал, что это дауры князя Гантимура, что разорил городок, построенный Бекетовым. Но тех от силы человек пятьсот, а этих было существенно больше. Они что-то кричали, пускали стрелы. Пару раз я давал команду разрядить по ним десяток пищалей да пару пушек. Оставив на берегу десяток трупов, орда снова скрылась. Но было чувство, что скрылись они не очень далеко. Правильное было чувство.
Воеводский острог был построен в устье реки Нерчи, притока Шилки. При подходе к острогу мы увидели совершенно нерадостную картину: острог был в осаде. Множество всадников, думаю не меньше пары тысяч человек, носились вдоль острожной стены, посылая в осажденных кучи стрел. Многие стрелы были обвязаны паклей с чем-то горючим. В некоторых местах стены от них уже занимались. Пока защитники их тушили, но долго ли?
Всадники не останавливались ни на минуту, стреляя на скаку. Со стен раздавались нестройные выстрелы. Изредка кто-то из всадников падал. Но думаю, что и среди осажденных имелись жертвы.
Наша флотилия была еще за поворотом. Мы же вместе с дозорным отрядом на малом ялике наблюдали за ними.
– Похоже, мунгалы, – проговорил Макар, – набег устроили и на острог нарвались. Они и местных тунгусов грабят, да и всех, кто попадется.
– Что думаете делать? – спросил Тимофей, глядя и на Макара, и на меня.
– Пусть Кузнец думает, – отозвался Макар. – У него башка больше.
– А и придумаю, – зло ответил я. Как пировать, то все главные. А как решение принять, так это только я.
Я дал знак назад остановить караван.
– Говори! – остановился Макар.
– Давай, Макар, людей готовь. Пусть щиты берут, пищали, пики – всё как положено. Гранаты пусть тоже возьмут. А ты, Тимофей, скажи пушкарям, чтобы шесть пушек на струге оставили, а остальные подготовили со станками на колесах в пешем строю идти. Ядра чиненные и огненные пусть возьмут. Попробуем высадиться, ударим по татям.
Вернулись на струг. Попросил передать отцу Фоме, чтобы готовил парадное облачение, когда в острог входить будем. Стругам дал команду двигаться к берегу.
Совсем скрытно высадиться не вышло: всё-таки следили за нами по всей длине Шилки. Но то ли разведчики не сочли нас грозной силой, то ли не вполне дружили с теми, кто осаждал, но те продолжали наматывать круги вдоль стены острога.
Мы выстроились привычным строем. В первом ряду щитоносцы-стрелки, во втором – заряжальщики-пикинеры. Далее опять стрелки. В ряд стрелков вклинивались пушкари. Выходил залп в полсотни мушкетов. Конечно, внешнего впечатления наша кучка народу не производила. Но нам же не впечатление нужно.
Я огляделся. По полю всё так же сновали толпы всадников, а на некотором удалении находился шатер, возле которого стояла еще одна небольшая кучка конных. Ага, мы, типа начальство, здесь. Вот с них и начнем.
Пушкари приготовили запалы. Пять пушек нацелились туда, где осаждающие располагались особенно кучно, а одну я направил на шатер. Щитоносцы разошлись, а мы дали залп. Хорошо, надо сказать, дали. В шатер не попали, но картечью пару важных всадников задели. От шатра раздался вой. Основной залп лег просто отлично: не меньше тридцати всадников были посечены, многих сбросили вставшие на дыбы кони. Словом, смешались в кучу кони, люди. Точнее не скажешь. Минут десять паника была полная. Чтобы сунуть еще пару взяток на мизере, дали залп из пищалей. Тоже вышло неплохо: еще сколько-то врагов упали с коней, а паника стала всеобщей.
Тем временем перезарядили пушки и дали еще один залп. В дыму и суматохе было трудно понять, насколько точно мы выстрелили, но пару поддали изрядно. Немалая группа всадников кинулась в разные стороны, зато другая с дикими воплями помчалась на нас. Вас-то нам и надо. Стрелки подняли пищали.
Залп вышел шумным и вполне жутким. Первый ряд всадников будто споткнулся об одно и то же бревно. Люди падали под копыта лошадей. Порой лошадь придавливала всадника, и он оставался под ней, вопя от боли и ужаса. Несущиеся за ними конники налетали на павших, тоже падали, увеличивая гору тел, растущую перед нашим строем.
Почти сразу раздался второй залп, потом третий. Ружья передавались почти автоматически. Немногие добравшиеся до строя конные принимались в бердыши. Стрелы сыпались на нас, но по большей части оставались в щитах, отлетали от кирас и шлемов. Пока ни одного серьезно раненного, это радует. Перед строем уже высилась гора едва ли не выше человеческого роста, но упорные товарищи попытались обтечь наш неширокий строй с флангов. Щас. Такие финты мы проходили.
Задние линии выдвинулись, образуя некоторое подобие каре. Конечно, до суворовских каре нам далеко, даже до терций Гонсало де Кордоба не доросли, но тоже не лаптями щи хлебаем. Встретили врага тем же слитным залпом, да еще и картечью добавили.
Наконец противник, кажется, сломался. Орда кинулась назад, а там и рассыпалась по окружающим острожек сопкам. Словно их и не было. Только у шатра остался человечек, склонившийся над каким-то трупом. Я велел его захватить, а отряду чиститься и приводить себя в порядок.
Привели пленника. Макар не ошибся, это был монгол. Точнее, старик из монголов, с морщинистой кожей и совсем седыми остатками волос. Когда я спросил его через толмача, почему он не убегал, тот ответил сразу и обо всём.
Те уроды, которых мы прогнали, были непобедимым войском алтын-хана Ловсана. Кто такой алтын-хан, я немного помнил. Какой-то монгольский князек, правитель самого ближнего к Байкалу улуса, на которые распался осколок бывшей могучей империи Юань. Правда, где точно он расположен, я не очень помнил. Оказывается, не так далеко.
Словом, сам хан ходил войной на кыргызов. Всех там победил. Ну и ладно с ним, мне не жалко. Кто такие кыргызы, я тоже не очень помнил. Где-то по Иртышу кочевали, кажется. А вот сын великого, лучезарного и прочее, и прочее хана, по имени Тушэ-ту, решил пошалить в другой стороне. И пошалил на свою голову. Над его трупом и лил слезы старик, бывший его воспитателем.
Как-то не по себе мне от этого стало. Молодой идиот решил славу добыть покруче, чем у батюшки, вот и сломал себе шею. Не жалко. Не люблю таких орлов. А старика очень жалко: видимо ханеныш был ему дороже сына. Я распорядился поймать ему коня, отсыпал несколько серебряных монет, дал сумку еды и отпустил. Словом, от совести своей мелкими дарами откупился.
Построил отряд. Конечно, мы выглядели уже не так празднично, как мне хотелось, но всё равно круто. Щиты оставили на стругах. Зато оттуда к нам спустился отец Федор с заранее подготовленной хоругвью с ликом Богоматери.
Пошли крутым строем. Впереди полсотни с бердышами, над ними хоругвь и развевалась. За ними шли остальные бойцы с пищалями, все при саблях, в кирасах и шлемах. Еще дальше – пушкари с двумя пушками, остальные оттащили на корабли. Перед войском шел отец Фома в парадном облачении и ваш покорный слуга. Картинка вышла эффектная. Тем временем Макар с оставшейся полусотней и пушкарями подогнал струги к пристани.
На стены вывалили, наверное, все осадные сидельцы. Мы гордо шли к воротам. Да, сидельцы те еще. Оборваны, худы. Оружие такое, что обнять и плакать.
Наконец на стену поднялся сухонький и бледный мужичок, в высокой меховой шапке, с жесткими чертами лица.
– Кто такие? – крикнул он. – Для чего идете в Шилкинский острожек?
– Мы люди амурские, – во весь голос, но с важностью отвечал я. – Я приказной, сын боярский Онуфрий Степанов с своими казаками. Идем по вызову воеводы Афанасия Филипповича. С нами протоиерей Благовещенского храма отец Фома.
– Я воевода Пашков, – проговорил мужичок и закашлялся.
Кашлял долго. Пока он откашлялся и отдышался, мы успели подойти к самым воротам. За ними явно разбирали завал. Наконец ворота распахнулись, несчастные нерчинские сидельцы высыпали нам навстречу.
Идея красиво войти в острог не удалась: строй сломался. Люди обнимались, братались. Мы с отцом Фомой и Тимофеем кое-как пробрались внутрь, лавируя в толпе. Только через полчаса народ немного унялся, и отряд смог войти в ворота.
Почти напротив ворот стоял дом в два этажа, с крыльцом, – явно воеводские хоромы. Остальные строения были скромнее. На крыльце и стоял мужичок в окружении двух военных и одного попа в неряшливой и не очень чистой рясе. Не иначе как сам протопоп Аввакум. Там же стояли женщина с бледным осунувшимся лицом и молодой парень. Думаю, это жена Фекла и сын Еремей, тот самый, чье исцеление сделало воина истово верующим.
Ладно, приехал решать проблему – надо решать. Поднялся по лестнице, со всей вежливостью поклонился.
– По добру ли, батюшка-воевода?
– По добру, – буркнул в ответ Пашков. Ему было явно неприятно, что я видел его немощь. Тем не менее он смог себя перебороть и продолжил: – Что ж, службу ты сегодня сослужил добрую. Скажи-ка, то твои вои?
– Вои мои, – ответил я. – Мои братья-казаки, с которыми я пришел на реку Амур уж восемь лет назад.
– Хороши вои. Ей-свят, хороши. А оружны они кем?
– То оружие мы сами делаем, неслучайно меня Кузнецом зовут. Помозговали с братьями, когда богдойская сила напала, вот и стали делать. Иначе никак, числом сомнут.
– И велико войско богдойское?
– Очень велико, воевода-батюшка. Только о том долго рассказывать. Да и не всем то знать нужно.
Воевода понимающе посмотрел на меня, а потом продолжил:
– Что ж ты увел-то войско свое. А вдруг богдойцы нападут?
– Я, воевода-батюшка, малую часть увел. Во всех острогах стоят казаки с пищалями. И пушки имеются. Если что случится – отобьются.
– Ишь! – подивился воевода. – А велико ли войско?
– Не такое, как у богдойцев, но немалое.
– И чем же ты их кормишь, али с добычи живут?
– Добычу разбойники ищут. А моих воев крестьяне кормят за защиту, туземцы за то же ясак дают. Хватает и казаков кормить, и ясак в столицу отправлять.
– А пушки что, тоже сами льете?
– И пушки льем, и для крестьян всякий нужный товар делаем. Далеко же мы, а ленский воевода уже третий год ничего не шлет. Вот и приходится самим.
– Почто ж не шлет?
– Про то мне неведомо. Лучше у него спросить, воевода-батюшка.
Вот гад, подумал я про себя, настоящий допрос учинил. С другой стороны, он воевода, должен знать, чем собирается управлять. Вот только мне его управление неинтересно.
Вдруг в разговор вмешался священник:
– Кто священный чин с тобой, боярский сын? Откуда он?
– Священник наш, отец Фома, с благословления архиепископа Тобольского уже шестой год окормляет по Амуру паству. За то пожалован чином протоиерея. Настоятель в храме Благовещения.
– Он никонианец? По каким книгам учит: по старым святым или правленым, диавольским?
– Про книги я не ведаю, то дела священников. Но у нас его любят и почитают.
– Прокляты будут те, кто фигою крестится! – вдруг почти завопил протопоп.
Ох, только богословских проблем мне не хватало. Но, как ни странно, ситуацию спас воевода. Причем спас самым простым способом: он просто зыркнул на попа. Из того будто воздух выпустили. Я облегченно вздохнул.
Воевода с усмешкой и одобрением посмотрел на меня.
– А пойдем-ка в дом, Онуфрий Степанов сын. Что ж мы, как нехристи, на пороге разговариваем.
Прошли в дом. Но в комнату воевода пригласил только меня, даже жена с сыном остались за порогом. Пашков уселся на высокий стул под образами, я сел на лавку напротив. Сидя я был едва ли не выше, чем он стоя. Но его стул стоял на небольшом возвышении, так что наши лица были почти на одном уровне.
Он долго и внимательно смотрел на меня и наконец заговорил:
– Вот ты какой, Кузнец. Три раза богдойское войско разбил, свое войско в два полка, а то и больше, сколотил, реку пашенными людьми заселил. Теперь думаешь, как со мной разойтись. Так?
Он засмеялся. Я вытаращил глаза. Не у одного меня разведка работала. Хотя о чём я? Бекетов же его человек, а он уже больше года в Албазине сидит, по Амуру ездит.
– Не бойся, приказной. Я в Сибири уже много лет воеводою. Сибирскую жизнь понимаю. Небось в стругах еще для меня подарков припас, если несговорчивым окажусь.
Он опять усмехнулся, но как-то невесело. Потом вдруг снова зашелся в кашле. Я бросился к кувшину воды, стоящему на столе, налил в чашку, подал Пашкову. Честно говоря, тогда даже в голову не пришло, прогибаюсь я или нет. Старый и больной мужик мучается, надо помочь.
– Видишь, Кузнец, лихоманка меня бьет. Видно, немного мне осталось. А ты вправду молодец. Дело знаешь. С толку сбить себя криком не даешь. Только нам нужно договориться, чтобы и честь соблюсти, и худа чтобы не было. Как думаешь? Что усмехаешься? Не ожидал?
– Не ожидал, честно скажу, не ожидал, воевода-батюшка. Однако усмехнулся не потому. Перед тем, как к тебе ехать, говорил я с одним старым человеком. Вот он и сказал: мудрые люди всегда смогут договориться.
– Ну, что ж, Кузнец, давай попробуем. Я старше, мне и начинать.

Часть третья
Страна Беловодье

Глава 1. Путь домой

С воеводой договаривались долго. Не то, чтобы хотел он чего-то особого. Как и Шархода, опасался он больше того, как ситуацию воспримут в столице, где у него недоброжелателей было больше, чем хотелось бы. Вот и обговаривали мы, как нам поднести ситуацию, чтобы и овцы Сибирского приказа были сыты, и волки, то бишь мы с ним, были целы.
В принципе, в прошлой истории оно и не вышло. Воеводу просто подставили под победоносных маньчжуров, разрешили набрать полк, который и ватагой-то назвать трудно. Хороших бойцов кто же отдаст? Только что-то совсем непотребное. Вот и вышла не ватага даже, а скорее банда. Ко всем кайфам нагрузили его сосланным протопопом, который бомбардировал доносами на Пашкова всех своих московских покровителей. В конце концов воевода был отставлен, а его отряд, частью уничтоженный в схватке с маньчжурами, частью просто разбежавшийся, уменьшился до полусотни человек.
Конечно, посвящать немолодого и религиозного воеводу в нюансы своих отношений с местным духом я не стал, как и в свои знания истории, да и дух довольно давно ко мне не заглядывал. Но воевода и сам не хуже меня понимал сложность своего положения.
Брать власть у человека, который смог защитить Приамурье, как-то заселить его, который просто намного сильнее, он не собирался. Да и я бы не отдал. Но сыграть в игру, которая называлась «мудрый старый воевода и деятельный приказной», мы собирались вдвоем.
Во-первых, договорились о разделе полномочий. По Амуру рулю я, а до слияния Шилки и Аргуни рулит Пашков. Для того чтобы привести эти земли под высокую государеву руку, с Амура к нему отправляется полсотни Бекетова, а к ним еще полсотни, вооруженные мной, поскольку сам воевода не то что дать ничего не мог, но и для своих казаков пороха и свинца у него недоставало. На двести бойцов было только тридцать пищалей и одна полумертвая пушка.
Во-вторых, решили дело с моим статусом. С первым же караваном, везущим ясак и прочие дары в столицу, туда летит письмо-челобитная в Сибирский приказ с просьбой сделать меня младшим воеводой. Вообще-то два воеводы назначались в крупные центры, а для большого начальства здесь ничего особо крупного не было. Так, бегает отряд каких-то казачков, караваны шлют с пушниной да другими диковинками. И пусть себе бегают. Но, как водится на Руси, хорошая смазка помогает решить проблему. Поскольку караван был собран, оставалось только составить по всей форме челобитную, а мне снабдить доверенного человека мешочком с маньчжурским золотом.
Пока шли наши разговоры с Пашковым, Тимофей разгружал припасы для людей воеводы. Изголодавшиеся казаки едва дотерпели, пока сгруженные со струга припасы превратились в огромных котлах в кулеш. Накинулись – за уши не оттащишь.
Хлебными ломтями просто давились. Видимо, было уже совсем тяжко.
Остальное сгрузили в государев амбар. До нового урожая должно хватить, если не барствовать особо. Оставили казакам и пороху со свинцом. Тоже не особенно много: сами не шикуем. Но оборониться или в поход идти на какое-то время хватит. Это был запланированный расход. Жалко, но возможность жить своим умом дороже.
Вскоре в остроге появился и дед Лавр. Уговорить воеводу отдать себя в руки целителя было едва ли не сложнее, чем установить наши с ним отношения. Только новый приступ кашля, от которого тот едва не задохнулся, помог мне в этом неблагодарном занятии. В комнату вбежала жена, ее настояния и сломили воеводскую волю.
Лавр начал действовать сразу, как только в горнице остались он и воевода. Приказал – именно приказал, а не попросил – принести хлебного вина и китайских специй. Сам достал какие-то свои травки, порошочки. Но воевода, прежде чем перейти в статус больного, не менее грозно потребовал, чтобы дед Лавр осенил себя крестом и прочитал молитву «Отче наш». В отличие от меня, который ни одну молитву до конца не помнил, Лавр был в этих делах вполне сведущим. Спорить не стал, перекрестился, помолился и начал, предварительно выставив всех из комнаты.
Колдовал он едва ли не часа два. Потом вышел и тихонько закрыл дверь. Подошел к женщине.
– Воевода спит. Пусть поспит, силы ему нужны. Как проснется, нужно ему рубаху поменять: вся мокрая будет. Я там на столе оставил настой. Пусть, как пить захочет, пьет его. Завтра я его еще раз попотчую. Крепко к нему лихоманка пристала. Ну да и мы не лыком шиты. Выгоним.
– Спасибо тебе, добрый человек! – поклонилась хозяйка.
– И тебя спаси Бог!
Жена осталась с мужем, а мы разбежались по делам. Строго говоря, дело мы сделали, можно было собираться в обратный путь. Как там у Джека Лондона: время не ждет! Вот только Лавра дождаться придется.
Пока же готовили корабли, устанавливали пушки, чистили оружие и доспехи после боя. Я опять остался не при делах. Попытался разговорить сына Пашкова, но тут контакт не вышел. Он уже понял, что я о мире договаривался, а парню явно хотелось воинской славы. Ничего, время терпит. Потом встретил отца Фому. Вот тут разговор получился, хотя и непростой.
Пока мы говорили с воеводой, отец Фома беседовал с коллегой Аввакумом. Тот собирался инспектировать все церковные дела. Однако от Тобольской епархии было недвусмысленное повеление к делам паствы его не допускать. Всё бы ничего. Но протопоп тот не прост. В Москве у него высокие заступники есть, сама царица за него хлопочет. Вот только церковных дел мне не хватало. Терпеть ненавижу заниматься тем, в чём я ничего не понимаю.
Долго думали, потом решили, что не пускать его в дела церковные, то есть выполнять прямое благословение начальства, необходимо. О всяких поползновениях на то сообщать в епархию, пусть сами решают. А вот не допускать к служению рукоположенного священника совсем не правильно. Сможет найти подход к людям – его счастье. Нет – значит, не судьба.
Честно говоря, принимая такое очень половинчатое решение, я думал еще и о том, что основными переселенцами в Приамурье вплоть до конца XIX века будут старообрядцы. Для остальных эти далекие места не особенно притягательны. Эти же жили мирно, землю пахали, богатели. Из них выходили первейшие купцы. Иметь славу места, где терзали одного из лидеров раскола, для Приамурья будет неправильно. Будем надеяться, что и эта напасть нас минует.
Чтобы не терять времени, отправили гонца в Албазин, к Бекетову. Ему дозволялось полностью вооружить отряд из албазинских запасов: взять пищали, бердыши, оговоренное количество пороха и свинца. Со всем этим он и должен прибыть к воеводе. Я же пока приводил в человеческий вид пушку. Конечно, очень приблизительно: без нормальных инструментов, без станков оно было не особенно, но хоть не разорвет ее в ближайшее время.
Наконец всё уладили. Воевода если и не выздоровел, то окреп явно. Кашель уже почти не мучил его. Лавр взял с него клятву продолжать пить его настойки. На том и отбыли. Не все. Три десятка казаков и доверенный человек от Пашкова отправились в Москву с ясачным караваном. Мы же пошли в другую сторону, восвояси.
Плыть вниз по течению – одно удовольствие, тем более ветер был попутный. Аборигены, напуганные монгольским набегом и нашими выстрелами, не показывалось. Корабли давали узлов восемь в час. Казаки обсуждали бой, встречу с енисейцами, саму забайкальскую землю. Я же думал. До самого недавнего времени у меня стояла совершенно понятная задача – остаться живым. С помощью моего духа-покровителя, с помощью моих друзей-братьев, с помощью послезнания и удачи эту задачу, похоже, выполнили. В 1658 году в сражении у Корчеевской луки меня не убьют. Просто потому, что сражение уже было, а я как-то жив. Более того, хотя бы на время мне удалось договориться и с богдойцами, и с воеводой.
Теперь военные дела можно отставить немножко в сторону. А вот мирные дела я пока делать не умею. Ну что же, будем думать. Итак, всерьез торговать в западном направлении самому сейчас не выйдет. Путь пойдет через Томск, Тобольск, через Урал.
И везде таможни, досмотры. Конечно, похимичить можно. Скажем, для таможни оно царская казна, а для народа – царская, но не всё. Но это сложно, дорого и очень непрямо.
Идея торговать с Европой самому, думаю, тоже не пройдет. Во-первых, свои же загрызут. Ну как свои, московские, государевы гости. Во-вторых, Европа – пространство конкурентное. Своих людей у меня там нет. Конечно, хорошо бы транзит наладить из Хабаровска в Лейпциг или Данциг. Но пока это мечты.
Гораздо реальнее оттуда народ сманивать в Приамурье. Не толпу по советским лекалам, а отборный люд, которому на месте не сидится. Мастеровые нужны. Хорошо, с кузнецами и механиками сами разберемся, хотя лишние не помешают. Но нужны самые разные мастера. Рудознатцы очень нужны. Помню же, что между Зеей и Буреей золота было, как грязи. Сто лет добывали, и до сих пор что-то берут. А где-то возле Нерчинска серебряная жила была богатая. А на реке Борзя (вспомнить бы еще, где она) были медь и олово. Вот тебе и бронза.
Очень нужны корабелы. Есть у меня мысль про море, но там на коче или шитике не пройдешь. Нужны корабли помощнее. Да много кто нужен. Учителя нужны, например. А в Сибири с людьми негусто. Сманил я тысячи полторы казаков-воинов да тысяч пять крестьян, сколько-то мастеровых. Так это уже ой как заметно. Может быть, еще тысячи две крестьян подтянутся. Больше просто не найду.
А мне бы их хорошо поселить тысяч двадцать. Земли свободной море, паши – не хочу. Постепенно местный люд начинает к пашенным делам приступать, в деревнях русских селиться или рядом свои строить. Это дело. Но тоже не вполне айс. Если все местные на пашню перейдут, где я соболя на ясак брать буду? А ясак богатый в Москву отправлять пока нужно. Вот и задача.
Нужно народ подтягивать не из Якутска, Енисейска или Томска, а из южных и северных частей европейской России. На севере земля бедная, родит не очень хорошо. А здесь им и земли сколько хочешь, и рыбалка привычная, и охота есть. Должны клюнуть. Особенно если будут уверены, что поборы здесь будут брать по совести. Собственно, в Сибирь не за землей бегут люди, земли свободной и за Уралом много. Бегут за волей. Ее и предложим. На юге крымчаки. Земля добрая, но год через год набег. Этим предложим безопасность.
Теперь с империей. У имперцев золота много, цены высокие. Продавать им очень привлекательно. Да и откупаться от Москвы проще тем, что в империи куплено: чай, шелк, фарфор. Только есть одна беда, которую не смогли разрешить за столетия. Китай и при первых императорах, и сегодня мало покупает и очень много продает. Что можно предложить Шарходе и его купцам? Пушнину? Да. Но пушнины не так много. Она идет в Москву и, кроме всего прочего, является государевой монополией. Торговать ею нельзя, по крайней мере открыто торговать.
Хлеб? Какие-то излишки есть. Но здесь тоже отнюдь не море товара. Нужно себя кормить, нужно иметь запасы на случай наводнения или неурожая. Нужно оговоренное количество хлеба отправлять в Якутск. Тут и остается на продажу совсем не так много, как хотелось бы.
Можно попробовать продавать оружие. Не самое новое, но получше того, что есть у маньчжуров. Кирасы из-под пресса всяко-разно будут лучше, чем нашитые металлические пластины. Можно даже пищали им более совершенные продавать. Но и тут есть сложности. Мне, допустим, совершенно неинтересно, чтобы этим оружием нас же потом и били. Конечно, сейчас у нас мир, дружба, жвачка. Но Шархода не вечен, а как выстроятся отношения с его преемником, вопрос открытый.
Я думал, что наши жнейки и сеялки найдут сбыт. Боюсь, что нет. Два солдата из стройбата заменяют экскаватор. Маньчжурам проще запахать еще десять китайцев, чем совершенствовать производство. Благо подданные у них бесплатные.
Словом, проблема есть. Как ее решать, пока не очень понятно. Если мне не изменяет память, в Китай во все эпохи ввозили предметы роскоши. Вот это шло на ура. Стекло ввозили, дорогие шерстяные ткани, всякую посуду с прибабахами. А вот что еще? Англичане стали ввозить опиум. Но это не мой вариант. Не из каких-то высоких этических соображений, просто не хочу.
Со стеклом тоже не выйдет. В России этот промысел пока не очень развит. А я тут совсем не петрю: опять не мой профиль. С шерстью нужно думать, но лучше купить специалиста. Говорила же моя мудрая мама, когда я брался за какие-то особые домашние дела, типа проводку поменять: для этого есть специально обученные люди. Вот мне они и нужны. Ткачи называются. Вот всякое искусство пока у меня на нуле. Но в голове это держать стоит.
Пока караван мирно шел вдоль берегов Шилки, а потом и Амура, я думал. То есть, по Декарту, я именно тогда существовал. Но провидение вместе с мировым разумом решили в этом усомниться. Мы налетели на мель. Я от неожиданности свалился с мешка, где лежа размышлял. В принципе, ничего страшного, за полчасика сдернули корабль с мели. Но когда я вновь устроился на облюбованном мешке, мысли понеслись в другую сторону.
Блин, если ничего не изменится, то в следующем году Шархода умрет. Ему унаследует сын Бахай. Насколько я помню, мальчик был сложным. Любил взятки, чем активно пользовался будущий строитель Албазина Никифор Черниговский. Да, тут с мальчиком тоже нужно будет поработать. Не проще ситуация и на западе. В следующем году должны сместить Пашкова. Причина – разгром маньчжурами отряда его сына. Вроде бы теперь основания быть не должно. Но кто их, столичных товарищей, знает. И как здесь подстраховаться, нужно думать. Причем думать нужно про всё сразу.
Иногда возникает чувство, что лучше бы я не учился на истфаке. Вон Тимофей с Макаром просто наслаждаются отдыхом, думают про дом или вовсе спят. Посоветоваться бы с кем-то, так ведь не расскажешь всего. Хотя посоветоваться, как приедем, стоит. Пока еще один год я себе выторговал у судьбы. За этот год нужно стать еще сильнее. Господи, скоро дом, Люда! Как хорошо!

* * *

Люда уже вторую неделю была как не в себе. Пока ныло сердце от расставания, пока всё было остро, вроде бы даже легче было. А потом как накатило. Пусто всё. И ведь не в первый раз уезжает ее Андрей-Онуфрий. И каждый раз одна беда: будто с его отъездом из нее всю радость жизни откачивают.
Спасает только маленький Андрейка. Вон уже опять кряхтит: то ли обделался, то ли жрать хочет. Сын казался ей чудом. Нет, она вполне развитая девушка. Андрей был совсем не первым мужчиной в ее жизни. Откуда дети берутся, она тоже представляла. Но то, что этот маленький живой кусочек счастья появился в ее жизни, было совсем другим. Не как у всех. Да, к нему приходилось вскакивать ночью, хотя здесь и были приняты всякие няньки и мамки. Да, за него было невыносимо страшно. Но это всё было просто малой платой за то, что он есть, ее сын.
И всё равно, когда мужа не было дома, ей было не по себе. С ним в ее жизнь приходила уверенность, что она за мужем, защищена, любима. Какая-то простая надежность появлялась в мире. Она прекрасно понимала, что в городе, где полтысячи бойцов отдадут жизнь, чтобы защитить ее и маленького Андрейку, ей ничего не угрожает. Но уверенность, сила, жизнь появлялись только тогда, когда с ней был муж.
Вот и сейчас, возясь с сыном, она думала о большом Андрее, о своем Кузнеце. Какой он огромный, сильный. Как он всё всегда здорово придумывает, как боится ее огорчить. Ведь это же здорово, когда огромный и грозный воин делает растерянное лицо, едва она сдвигает брови.
Люда улыбнулась. Ей нравилось, что он главный. И в то же время она понимала, что ей всю жизнь делить его с Приамурьем. Ну и пусть. Она его будет любить таким. А он ее. И у Андрейки обязательно будет сестричка. Только бы скорее его дождаться.
Сын заплакал. Проголодался, наверное. Приложила его к груди. Андрей сразу же поймал губами сосок. Почмокал минут пять и притих, не выпуская грудь изо рта. Люда встала, тихонько прошла к его кроватке. В колыбель он уже не помещался. Здоровый растет. Тихонько положила сына. Села у открытого окна. Высоко. Красиво-то как.
Ей было смешно, что они живут в Хабаровске. Только в каком-то совсем другом Хабаровске. Здесь не было, еще не было, ни кафе «Мускатный кит», ни ее любимого ТЮЗа. Здесь из привычного был только утес над Амуром. Только вместо обзорной площадки там высилась деревянная башня, стены, стояли раскаты с пушками. Даже у речки Чердымовки, на месте которой потом построят городские пруды с музыкальными фонтанами, еще нет имени.
Почему-то вспомнились фонтаны. В первые теплые дни туда выходил гулять весь город. Ну как весь город. Молодежь тусовалась. Дедки какие-то солидные со своими женами тоже приходили. Пока было светло, все сидели по кафешкам, сновали вдоль прудов. Но только начинало смеркаться, как начиналось волшебство. Из скучных технических конструкций начинали бить волшебные струи, подсвеченные снизу самыми разными цветами, извиваться – нет, танцевать – в такт музыке. Как же это было здорово!
Здесь иначе. Тоже очень красиво. Те же три горы и две дыры, но покрытые зеленой травкой. А лес начинается почти сразу за городом. Не совсем сразу. Андрей объяснил, что совсем близко к стене не должно быть ничего, чтобы враг не смог подобраться. Да и сам город был как из сказки. Такой город они мечтали построить, когда были реконструкторами. Высокие стены, башни с красивыми шатрами. В проезжих башнях образы с ликами святых.
Белый дом в этом Хабаровске тоже был. Здесь он назывался «приказная изба». Муж там решал всякие свои проблемы. Дом был большой, в три этажа. Точнее, в два этажа и с верхней пристройкой. Над верхней пристройкой красивая четырехскатная крыша. Там жили смешной китаец Гришка и два паренька, Костька и Васька – его помощники.
Рядом была новая церковь. Красивая, построенная всем миром. Хоть и тоже деревянная, как весь город, но высокая и величественная. Одно было жалко: там не было доброго отца Фомы. Там служил совсем молодой отец Игнатий. Тоже добрый. Но в отце Фоме была какая-то человеческая мудрость. С ним хотелось просто поговорить. А вот с отцом Игнатием, страшно смущавшимся при общении вне церкви, не хотелось.
В прошлой жизни Люда как-то прошла мимо религии. То есть ее крестили, она даже помнила, как в доме пекли куличи. Но дальше этого ее религиозность не шла. Здесь было иначе. Она сам стала ходить к причастию, к исповеди. Зачем? Хотелось. Нет, она не стала особо ревностной верующей. Просто в ее жизни появилась еще одна отдушина.
Их с Андреем – или всё-таки Онуфрием? – дом был рядом. Самый лучший дом в городе. Он был, конечно, меньше, чем приказная изба, но и здесь было привольно: не ее однушка, и даже не двушка Андрея. Комнат было штук семь. Была огромная кухня с печью. В комнате рядом жили Меланья и Акулина, которые помогали ей по дому, стирали, готовили, ведали припасами. Были всякие кладовые. Баня была. Увы, водопровода не было, хотя Андрей сделал рукомойник и ванну, которую можно было быстро наполнить горячей водой. Был зал, где собирались друзья мужа. К сожалению, женщины на таком собрании не предполагались. А ей было интересно.
Была и их комната, в самой высокой башенке. Из нее видны были и Амур, и острова. В этой горнице она сейчас и сидела, глядя на реку. Вдруг взгляд ее упал на длинный караван судов, идущий к пристани. Господи, наконец-то!

* * *

Когда корабль после долгих вихляний между стоящих у пристани судов пристал к берегу, у меня было множество планов. Казалось, что я прямо сейчас брошусь в круговорот дел, советов, проектов. Но всё вышло иначе. На пристани, стоило мне только сбежать по сходням, опережая и заслоняя всё и вся, ко мне бросилась Людка. Я просто утонул в ее обнимашках. Понимаю, что звучит смешно. Огромный мужик и хрупкая, даже после родов, женщина. Но было именно так. Ведь это моя женщина.
– Ой, – вскинулась она после того, как мы уже минут десять стояли, уткнувшись друг в друга. – Там же Андрейка спит один. Побежали?
И мы побежали домой. Друзья и просто жители города смотрели на нас с некоторым изумлением. В то время подобные чувства напоказ были не приняты. Да убоится жена мужа… Ну и начихать. Я главный или где?
Добежали до дома в один миг. Всё же Хабаровск еще совсем маленький городок, в другой жизни его бы еще и в поселки не приняли. Зато он полностью мой. Как и мой дом. Может быть, не самый большой в городе: у нас кичиться богатством как-то не принято. Мы же братья, а не братки. Но это действительно мой дом. Точнее, наш дом. Я уже забыл это чувство из детства и юности, когда есть наш дом. И в этом, нашем, доме живу я с моей любимой женщиной, спит наш сын Андрейка. Как же это здорово!

Глава 2. Война видимая и невидимая

Как обидно, что фраза «пусть весь мир подождет» действует только в пространстве рекламы. Ну, или где-то на необитаемом острове. Как бы ни был я счастлив от близости любимой, от чувства дома, а уже утром следующего дня пришлось заняться делами. Кто же их без меня делать будет? Нет, мои друзья-ближники делали очень многое. Но пока еще есть вещи, которые приходится мастерить самому. Ничего, вот утрясется всё – назначу себя почетным приказным (или уже воеводой) Приамурья, а по нечетным буду ваньку валять.
В приказной избе уже с утра толпился народ. Конечно, были там Гришка с помощниками. Были обычные горожане, пришедшие о чем-то просить или для того, чтобы рассудили их спор, были какие-то переселенцы, которым нужно было определить место для строительства деревни или дома в городе, выдать помощь для обзаведения. О чем-то спорили Макар и Клим, наверняка про дела военные. В уголке не отсвечивая сидел Степан, мой главный разведчик и шпион.
Я постарался на ходу решить то, что можно было решить. Что решить быстро не выходило, откинул кому-то из ближних людей. Сам же прошмыгнул, насколько это было возможным с моим ростом, в свою комнату.
Кабинет у меня был не особо большой. Мне большой зачем? Зато именно здесь хранится казна. На входе стоял казак. Не то, чтобы кто-то покушался – на всякий случай. Деньги-то там немалые. Изрядный сундук занимал весь угол комнаты. Уже после выплаты жалования армии, ссуд переселенцам, оплаты труда мастеровых там оставалось в разных монетах при пересчете в рубли больше тридцати тысяч. Были там и просто украшения из серебра и золота с самоцветными камнями. Я их не оценивал. Это было на черный день.
Деньги шли и от продажи части пушнины, и от хлебной торговли, и от пошлин. Покупали наши изделия крестьяне, купцы на торгу. Шли ручейками. Зато расходились реками. Только в жалование казакам уходило ежегодно три-четыре тысячи рублей. А была еще закупка хлебных излишков у крестьян, оплата труда работных людей, Подневольные труженики ЖКХ давно уже частью стали вольными крестьянами, а частью бежали восвояси, получив малую деньгу за труды. Теперь трудились работные люди, не захотевшие стать землепашцами или мастеровыми. В ближайшее время надо будет отправить оговоренные пятьсот монет в Нингуту. Эх, где мое наследство от американского дедушки-миллионера? Нет. Да и дедушки нет.
Почти сразу в комнату вошел Степан. В красном углу стоял высокий начальничий стул. Но деловые беседы лучше вести накоротке. Уселись на лавках друг против друга.
– Ну, что нового узнал? – начал я.
– Нового немного. Только всё не очень радостное.
– Говори.
– Из Нингуты гонец прибыл. Занемог Шархода. Лежит, отходит. Теперь сын его заправляет. Зовут Бахай.
– И что с ним?
– Вроде бы всё тихо. Наш караван мирно прошел, расторговался, пошлины уплатил и вернулся. Но богдойцы гудят, ждут перемен от нового князя.
– Так. Пока сидим, как сидели, и не отсвечиваем.
– Что?
– Спокойно живем. Новый караван готовим. Но ухо держать востро. Что нового в столице?
– В столице всё с ляхами воюют. Совсем было помирились. Только у запорожцев Богдан Хмельницкий, гетман их, помер. Казачки с татарами к ляхам и переметнулись. Теперь опять воюют. Похоже, долго воевать будут. А с деньгой в столице совсем плохо. Уже народ медь брать не хочет. Всё дорого. Голь потихоньку бунтовать начинает. По мне, так теперь им долго не до нас будет. Только, думаю, ясак нам опять увеличат.
– А что в Сибирском приказе?
– Пока всё тихо. Сидит на приказе князь Алексей Никитич. Сидит высоко, к нему никак не подберемся. А вот с дьяками его через Ерофея Павловича снестись удалось. Там непросто. На воеводу нашего доносов много. Царица им недовольна. Говорят, что стар он, воеводство не удержит. Хотели на его место того дворянина, что за Хабаровым приезжал. Только тот так запужался, болезный, что занедужил.
– Твоя работа?
– Стараемся по мере силенок наших скудных.
– И кто теперь?
– Смотрят сына боярского Лаврентия Толбузина. Тоже занедужить?
– Зачем? Давай мы с тобой иначе решим. Пусть поклонятся каждому нашему знакомому дьяку и подьячему. Серебром поклонятся. Кому мало серебра, пусть поклонятся золотом. Не нужно нам Толбузина. Пусть делают уездным воеводою сына боярского Онуфрия Степанова. Надоело задом крутить.
– Да, дело непростое, – задумчиво протянул Смоляной. – Думаю, тут рублев четыреста уйдет серебряных. Хорошо бы подарков еще диковинных.
– Бери, что надо. Свобода дороже стоит. А у Лодыженского что?
– Помер воевода. Прямо днями и помер. Поди только отпели. Говорят, уже новый едет.
– Кто таков?
– Царский стольник Иван Федорович Голенищев-Кутузов, что в Москве Большим кличут.
– Что про него знаешь?
– Пока ничего и не знаю. Скоро знать буду.
– Тогда так и делаем. Везде ухо востро держи. Чуть какая новость, я первым знать должен. А Москву считай сейчас основной. Тут нужно сделать так, чтобы комар носу не подточил. Наши люди надежны?
– Ну, совсем надежны только святые в храме. Но эти люди уже пять лет нам служат. Пока не подводили. Да и понимают, что больше им никто платить не будет.
– И ладно. Помолясь, делай. На тебя сейчас вся надежда.
Я протянул ему изрядный мешочек с серебряной монетой.
– На расходы это и на остальное. На подарки сам возьмешь, что потребно будет.
Степан усмехнулся, крутанул головой, взял деньги и вышел. Хорошо, когда есть такие люди. Трудный дядька, с двойным, а то и тройным дном. Но не предаст, не продаст. Добро помнит. Побольше бы таких.
Ладно, мечтать некогда. Я выглянул за дверь и кликнул Гришку, чтобы тот позвал Артемия. Артемий был не просто одним из ближних людей. Он представлял на Амуре могучий семейный клан Хабаровых. По существу, его отец, Никифор, был нашим главным торговым «окном в Европу», по крайней мере в европейскую часть России или Русь, как говорили в Сибири. Через него удалось наладить поставку пороха и свинца, которых так не хватало казакам в прошлой истории. Сам же инициатор похода, Ерофей Павлович, был приказным над пашнями в Илимском воеводстве. Через его знакомства выстраивались отношения в Тобольске и Москве.
Понятно, что не только мы имели прибыток от дружбы с Хабаровыми. Те имели не меньше. Но такими и должны быть нормальные отношения. Во всяком случае, мне так казалось. У нас же Артемий ведал делами торговыми.
Пришел он не сразу. Я успел принять двух спорщиков: старосту одной артели и мастерового, желающего варить мыло в Хабаровске. Почему нет? Мыльник лишним не будет.
Наконец в двери вошел Артемий с привычно хмурым выражением на лице.
– Звал, Кузнец?
– Звал. Проходи, разговор есть.
Артемий, уже начинающий обзаводиться солидным пузиком, уселся за стол.
– Случилось что?
– Нет, всё идет с божьей помощью. Как у твоих?
– Тоже идет помаленьку. Торгуем, хлеб растим.
– Дай бог. А позвал я тебя вот по какому делу. Нужно мне, чтобы ты караван к богдойцам снарядил. Возьмут пусть они товару немного. С ними пусть передадут или самому князю-наместнику богдойскому, или его сыну серебра. Возьмут от него грамоту, что можно свободно торговать нашим людям по всему Северу, ехать дальше в Богдойское царство. Мы о том с Шарходой договорились. Сам не езжай, пошли доверенного человека. Человек пусть посмотрит, какой товар у богдойцев идет из того, что мы сможем дать. Пусть всё запоминает. Понятно? И хорошо, что понятно. К тебе другое дело будет. А поначалу скажи: батька в иные страны корабли водит?
– Не очень. Там своих хватает. А корабли у нас малые, защита на них слабая.
– Худо. Нужно мне, чтобы пошел корабль к иноземцам. Нужны мне будут от них не товары, а люди.
Добрые ткачи, рудознатцы, стеклодувы. Пусть их немного будет, только чтобы дело свое знали. Если такие есть в русских землях, только лучше. И нужны они мне чем раньше, тем лучше. Чем соблазнить, тебе лучше знать. Оплата будет нестыдная. А выучат наших своим премудростям, так домой в золотых подштанниках поедут. Сможешь? А из Руси мне пашенные люди нужны, мастеровые. Тут я за перевоз заплачу.
– Хитрое дело, – стал тянуть Артемий.
– Артемий, не мути. Если не справишься, так и говори. Если боишься, что ты или отец без выгоды останетесь, то не бойся. За каждого доброго работника заплачу, как за иноземную диковинку, как за цветочек аленький, краше которого нет на белом свете.
– Что за цветочек такой?
– Есть такой, люди говорят. Ты не путай. Берешься?
– Берусь. Только сам не поеду. У отца на то доверенный человек есть. К нему поеду, потом скажу, во что это встало, сколько нужно накинуть. Пойдет?
– Пойдет, – усмехнулся я. Только вы уж со своих три шкуры не дерите.
– Когда ж мы такое делали? Всё по чести, по совести, – уверил Артемий.
На том и распрощались.
За Артемием позвал Клима. Тут тоже накопились дела. Но Клим прислал гонца с сообщением, что сильно занят в мастерских.
Если гора не идет к Магомеду, то у Магомеда просто не остается другого выхода. Пошел в мастерские. Клим с Петром делали капсюль. Идея унитарного патрона, некогда пророненная мной как, к сожалению, нереализуемая, не давала им покоя.
Оторвал мечтателей. Мечты мечтами, а состояние дел с вооружением войска нужно знать. Здесь тоже было всё нормально. Имелось уже десяток «гатлингов», сорок шесть пушек. Число мушкетов было за две тысячи, все с ударными замками. Правда, пока все гладкоствольные. Без усовершенствования казенной части, без унитарного патрона замучаешься заряжать винтовку. Дальность стрельбы и точность, конечно, возрастут, но скорострельность упадет во много раз. Я так не играю.
Пожелал моим Кулибиным успехов в их нелегком труде и собрался уходить. Тут и вспомнил главную мысль. Ту, что сидела у меня уж давненько, но, похоже, назрела. Мысль про собственное золотишко.
– Нет ли, – спрашиваю, – среди работников знатока руд?
Рудознатца не нашлось, но соображающий в этом деле кузнец обнаружился. Попросил прислать мне его. Затем и откланялся.
Пошел пока не домой. Хорошо бы, но рано. Еще нужно к Макару заглянуть. Во-первых, узнать, всё ли ладно с вооруженными силами. Во-вторых, для той же идеи про золотишко нужно было иметь где-то полсотни охочих, верных, но не болтучих людей.
Дома того тоже не было – дела. Ничего, мы не гордые. По словам супруги, Макар должен был быть за городом со своими бойцами. Прошелся по городу. Место для воинских упражнений было где-то в районе современной площади Ленина. В XXI веке – самый центр города, а пока далекие выселки.
Выселки, конечно, далекие, но дошел минут за пятнадцать. Невелик город. Какое-то время полюбовался на то, как учатся бойцы отражать конные и пешие атаки, драться в окружении, наступать. Эх, не наигрался я в детстве в солдатиков. Потом отозвал друга. Хотел было прямо там ему просьбу выложить, но решил, что лучше всё же это дело обмозговать. Договорились, что тот вечером заглянет ко мне. На том и распрощались.
Дел у меня на сегодня больше не было. То есть придумать-то можно, только зачем? Вот и решил плюнуть на всё и пойти домой. Думаю, правильно решил. Тем более что приличные люди того времени, если не случалось какого дела, в это время уже, давно отобедав, сладко почивали. Кто сказал, что сиесту испанцы придумали? Это же душевно – привалиться днем на печь, поспать. Да хоть просто поваляться, помечтать. Если бы суетился поменьше, тоже приобрел бы эту полезную привычку. А так просто домой пойду.
Шел опять через слободу. Вполне себе приличная слобода вышла. И стеной ее обнесли. Не такой, как крепость, но тоже с налету не возьмешь. А за стеной дома вольно стоят. Богатые дома, крепкие. Смотришь – глаз радуется. Ставенки резные, на крыше коньки тоже резьбой красивой покрыты. И крыши – конечно, не черепичные, но и не трава на хижине. На досках слой земли для тепла. Всё аккуратно: для себя строили. При домах огороды, всякие строения хозяйственные. Заборы есть, куда ж без них, но невысокие: воровать здесь не принято.
У забора девчонки малые с какой-то зверюшкой играли. Подошел, угостил пряниками. Смотрю, а зверюшка-то – соболь. Спросил: откуда? Оказалось, белобрысая дама была дочерью охотника Никодима. Он ей и принес. Зверюшка жила и благоденствовала. На волю не рвалась. Ночами убегала, но днем к миске с молоком возвращалась.
Почему-то это дело меня зацепило. Кто сказал, что на соболя обязательно охотиться нужно? А чем ферма плоха? Пока оставлю зарубку. В крепости, где стоял мой дом, дома моих ближних людей, церковь, склады, амбары и прочая благость было и совсем хорошо. До дома дошел в чудесном настроении. Дом – это счастье. Не знаю, какой мудрец это сказал, но сказал верно.
Вечером собрались друзья. Собственно, ждал я только Макара, но с ним пришли Трофим и Клим. Тоже хорошо. Люда немного расстроилась. Если приходил один гость, его усаживали за семейный стол.
А значит, она тоже за столом. А когда гостей много – увы.
Всё же она умница. Просто сказала, что с Андрюшкой много дел. На стол накрывала кухарка. Ну как кухарка. Добрая баба Меланья, что однажды пришла в дом, когда погиб ее муж, да и осталась здесь, прижилась. Поскольку баба была еще не старой, порой появлялись у нее гости. Я не возражал. Боялся только, что выйдет замуж и уйдет. Умелую кухарку же потом враз не найдешь. Но пока всё обходилось мирно. Видимо, ее тоже такая жизнь устраивала. С Людкой они не то чтобы дружили, но приятельствовали.
Стол не пустовал. Всё что положено. Копченое и соленое мясо, рыба, каша, пироги, трава всякая местная, ягоды, капуста квашеная. Ну и немного хлебного вина, лишним не будет. Сели, выпили, закусили. Тут я свою идею и рассказал. То есть рассказал придуманную мной байку. Дескать, приснился мне сон. А в том сне мужик, весь такой светящийся, рассказал тайну. Вот ее и передаю.
А дело было такое. Серебро и золото мы пока получали от пошлин и торговли. Хватало. Но запас же карман не тянет. Тут и вспомнил я про месторождения золота, что были на Амуре и на Зее. На Зее пока не прокатывало: месторождение с самородным золотом (а другое мы пока не разработаем) было километрах в семистах от Благовещенска. В тех местах ни острогов, ни деревень не было. Идти туда – дело опасное. Потом, конечно, сходим. Но пока есть вариант вкуснее.
В верстах пятидесяти от Албазина по Амуру есть речка Джалинда. Тунгусы ее знают. Охотятся там, рыбу ловят. Так вот, километрах в пяти вверх по этой речке в XIX веке находили именно выходы самородков, а в самой реке едва ли не до начала ХХ века мыли золотой песок. Сколько мы возьмем сверху – пуд, два или больше – этого я не знал. Но то, что золото там есть, знал точно. А пуд золота – это около пяти тысяч золотых рублей или пятьдесят тысяч серебряных. Это уже не просто деньги, а огромное богатство.
Я не Кощей, чтобы чахнуть над златом. Имея запасы золота, можно спокойно оплачивать прибытие новоселов, строить города, торговать со всем миром. Ну хотя бы с самым ближним миром. Хотя бы за Ивовый палисад вырваться. А там, глядишь, и подальше проберемся. Вот туда я и собирался организовать поход.
Для похода мне и нужны были верные и не болтливые казаки, рудознатец и проводник. Казаки были нужны для охраны и сбора самородков. Всё же места хоть и освоенные, но небезопасные. Рудознатец нужен потому, что сам я по золоту совсем не спец: пройду мимо самородка, еще и сапогом пну завалящий камешек. А проводник нужен, чтобы провести.
Проводника я решил взять в Албазине, а вот остальная экспедиция пойдет из Хабаровска. Идея поискать золото всем очень пришлась по вкусу. Договорились, что завтра же начнут готовить судно, припасы, найдут людей. А там, как будем готовы, так и пойдем.
Уже через пять дней мы отправились вверх по Амуру. Со мной шли казаки из тех, с кем когда-то начинали в Усть-Куте. На сегодня это уже была элита моих бойцов. Шли ходко и через две недели были уже в Албазине. Там среди тунгусов, что жили в русских деревнях, нашли вожжа – проводника. С ним и отправились.
Вышли утром, а к обеду уже пристали к месту, где, как мне казалось, должны попадаться самородки. Разбили лагерь. Пока большая часть казаков строила засеку, ставила шалаши, готовила обед, я с рудознатцем и десятком казаков отправился на поиски. Около часа бродили без толку. У меня уже холодок начинал забираться в грудину.
Но не всё так плохо, как хотелось бы. Первый самородок нашел рудознатец. Оглядел его, всем другим показал. Потом дело пошло веселее. До вечера набрали, на первый взгляд, килограмма полтора золота.
Собирали еще неделю. Теперь уже десяток оставался в лагере, остальные шли «по грибы». «Грибы», в смысле самородки, попадались всё чаще. В какой-то момент я решил, что для первого раза довольно. Потом могут быть проблемы с тем, чтобы добраться до дому, всё же лето шло к концу.
Вышло очень даже прилично. Весов у меня с собой не было, но вприкидку, думаю, килограммов двадцать мы набрали. Понятно, что это не разработка, а хищничество чистой воды. Потом так легко эти килограммы нам доставаться не будут. Но отказаться от такого куша было выше моих сил. Если я ничего не напутал с ценами, то даже если просто продать это золото в казну, я получу не меньше ста тысяч серебряных рублей. Только в казну мы пока ничего продавать не будем: получить медные деньги вместо серебряных мне неинтересно. А вот с Китаем, то есть с Богдойским царством, мы вполне поторгуем. С такими самыми приятными мыслями плыли мы обратно. Доплыли даже быстрее.
Всего-то не было нас месяц, но совершенно стабильная ситуация, которая была на начало экспедиции, теперь поменялась радикально. Говорят, что на детях гениев природа отдыхает. Не знаю, был ли Шархода гением, но на его сыне матушка-природа точно отдохнула.
Старый князь умер, а его место занял сын. Этот урод заявил, что никаких договоренностей у него с русскими нет. Попытался ограбить караван. Пришлось уходить по-английски, быстрым бегом. Ну, в смысле бежать на всех парусах. В перестрелке погибли трое наших. Пропала часть мешков с мукой. Словом, опять двадцать пять. Сейчас, по сведениям наших людей, в Нингуте празднуют «победу над лоча», формируют «сорок рот новых маньчжуров», то есть дючеров, чтобы идти на нас войной.
Сказать, что я был зол, – ничего не сказать. Я был в ярости. Этот щенок левой пяткой разрушил с таким трудом построенный контакт. И он за это заплатит. Едва узнав про все эти радости, я собрал соратников. Постановили: поход!
В поход пошли шесть сотен человек на четырнадцати стругах. На каждом стояла небольшая пушка, а на двух больших судах установили целых шесть малых пушек. Загрузили и двенадцать больших пушек, полные запасы пороха, пуль, ядер, гранат. Пять «гатлингов» были готовы в любой момент начать свою песню. Категорически не люблю, когда рушатся мои планы. По пути на Сунгари какие-то уроды попытались обстрелять нас из местных пушечек. Правда, после одного выстрела из «единорога» разбежались, оставив нам свои уродливые поделки.
На третий день мы вошли в приток Сунгари Муданьцзян. На входе нас опять попробовали задержать: толпа человек в пятьсот, спрятавшись за глинобитной стеной, палила по стругам из пищалей времен царя Гороха. Даже те пули, что долетали до кораблей через не особенно широкую реку, отскакивали от кирас и шлемов. Тем не менее я распорядился пристрелять бортовые пушки. Залпа восьми малых пушек хватило, чтобы разбить стену, ранив некоторое количество стрелков. Выстрел из большой пушки картечным ядром, хоть и был неточным (попробуй точно выстрелить при корабельной качке), окончательно убедил маньчжуров, или кто там был, что лучше бежать.
Едва показались стены Нингуты, выстроенные из обожженной глины, как суда пристали к берегу. Крепостные ворота были закрыты, на стенах обильно присутствовал народ, что-то крича и показывая руками в нашу сторону, но каких-либо препятствий для высадки нам чинить не стали. И умнички.
Мы успели выстроить четыре линии по сотне бойцов в каждой, вооружились щитами, приготовили артиллерию, пулеметы и не торопясь двинулись к крепости. Точнее, к посаду вокруг нее. В посад входить не стали. Просто остановились шагах в ста от него и шагах в пятистах от крепостной стены, напротив ворот. Расстояние замечательное. По идее, если бы речь шла о хорошей книжке про рыцарей, я должен был бы начать долгие переговоры, воззвать к чести и совести. Но мне не хотелось. Как, впрочем, и всем нашим. Просто зарядили наши недофугасные снаряды и долбанули из них по воротам.
Хорошо долбанули. Ворота не слетели, но покорежило их изрядно. Впрочем, после третьего залпа они повисли на остатках петель. Тогда мы стали рушить башни и стены, тоже выходило неплохо. Несколько зажигательных ядер залетело за стены, там начался пожар.
В самый разгар веселья остатки ворот распахнулись, и на нас повалила толпа всадников. Надо отдать должное маньчжурам: всадники были в хорошей броне. Передние уже опустили изрядные копья, задние ряды выпускали стрелы. Словом, красиво, но неприятно.
Потому в первую линию выставили «гатлинги» и… началось избиение. Пулеметы просто выносили целые ряды конных. Пушечная пальба добавляла веселья. Да и пищали тоже вполне себе попадали в цель, хоть и не всегда. На то, чтобы остановить конную лаву, ушло минут пять. Остатки выплеснувшихся за ворота конных сотен стремительно убрались восвояси.
Мы между тем продолжили увлекательное занятие – уничтожение стен Нингуты. Минут через двадцать, когда от части стены, примыкающей к воротам, остались нежное воспоминание и куча осколков, мы решили сделать перерыв. В этот момент из города в нашем направлении робко вышли три пожилых мужика в темной одежде. Наши парни, разгоряченные стрельбой и недавней схваткой, собирались в них пальнуть, но я решил выслушать.
Парламентеры приблизились к нашему переднему краю, боязливо обходя трупы и еще бьющихся в агонии лошадей. Я вышел вперед.
– Кто вы такие? – обратился я к ним на языке дючеров. Хоть немного, да научился за эти годы.
– Мы скромные советники наня (князя) Бахая из клана Гувалгия народа суваль.
– Плохо же вы ему посоветовали, если мне приходится рушить ваш город.
– Чем вызван твой гнев, русский?
– Вы не знаете?
– Нет. Ни мы, ни наш князь-наместник, светлейший Бахай, не можем понять причины твоего гнева.
Я почувствовал, что начинаю закипать.
– Значит, ваш Бахай из рода как его там не грабил мой караван, не нарушал слова, данного его родителем, не убивал моих людей?
– Это страшная ошибка. Его мудрые слова просто неправильно были истолкованы.
– Послушайте меня, мудрые старцы. Я не собираюсь играть словами. Мы заключили с князем Шарходой договор. Если ваш Бахай обязуется его исполнять, а также выплатит мне сейчас за волнения и тревоги выкуп в две тысячи монет золотом, триста отрезов шелка, сто тюков чая, то я сделаю вид, что ничего не было. Если этого не случится, то город будет разрушен полностью. Если же данное мне сейчас слово будет нарушено, то одним городом вы не отделаетесь. Пылать будет весь Ивовый палисад.
– Ты требуешь невозможного, русский. Сын Неба защитит нас. Его армия сотрет тебя и твоих людей с лица земли.
– Почтенный, я слушаю тебя из уважения к твоим годам. А теперь послушай меня. Первое, что сделает Сын Неба, узнав о том, что происходит здесь – казнит и вашего князя, и вас. Потом он пришлет небольшой отряд, потому что его силы сражаются сейчас на юге и западе. Этот отряд я уничтожу так же, как недавно уничтожил вашу конницу. Иди, передай мои слова князю. Я жду выкупа до того времени, как солнце коснется горизонта. Потом Нингута сгорит.
Почтенный шэньши (ученый) обалдело посмотрел на меня, потом развернулся и сгорбившись побрел к воротам. За ним отправились его спутники. Конечно, стоило наказать щенка сильнее. Но мне не нравилась идея, что за подлость одного будут платить сотни невинных людей. Гуманизм, блин, взыграл.
Ждали недолго. Уже часа через три из ворот выехали тяжело груженные повозки с выкупом. Я не стал брать оптом. Не дождетесь. Придирчиво оценил товар, потребовал заменить три слишком коротких отреза шелка, один тюк чая, пересчитал монеты. Не то чтобы сильно жадничал, просто решил покуражиться, поскольку злоба еще кипела. После этого загрузились на корабли.
Обратно шел с двойственным чувством. Казаки праздновали победу. Я тоже поддерживал праздничное настроение. Но в душе особой радости не чувствовал. Дружба с маньчжурами не выходила. Понятно, что какое-то время они будут бояться, гадить будут только тихо и с оглядкой. Но хотелось другого. Хотелось доброго соседства. Ладно, худой мир лучше доброй ссоры. Сделаем вид, что помирились.
Так, что-то мне стало слишком часто везти на войну. Хочу мирной жизни. Ну хотя бы немножко. Хочу в мою страну Беловодье. Чтобы текли молочные реки в кисельных берегах, чтобы по моему граду Китежу гуляли спокойные и веселые люди, хочу сидеть с Людкой и Андрейкой на берегу Амура, смотреть на закат и никуда не спешить. Медленно хочу жить, неспешно. Медленно любить. Разве я многого хочу?

Глава 3. Передышка

Как ни странно, передышка получилась долгая. Никаких гадостей, произошедших в реальной истории, не случилось. Точнее, случилось, но не здесь. Пашков хоть и не выздоровел окончательно, но тянул. Правда, в последний год все чаще говорил о своем желании уйти в монастырь. Отношения у нас с ним сложились странные, практически семейные. Конечно, не как у отца с сыном, но вполне себе отношения мудрого дядюшки и почтительного племянника. Это соответствовало и официальному статусу. Теперь я числился младшим воеводой. В моих условиях, считай, полностью независимый человек.
Аввакума опять призвали в столицу, правда ненадолго. Огнеустый не удержался и стал жечь глаголом и там. Кончилось для него плохо, а для нас – не очень: один раздражающий фактор исчез.
Поскольку, в отличие от романа Ремарка, на западном фронте перемены были, причем не в нашу пользу, казна всё сильнее нуждалась в деньгах. Поляки в союзе с казаками жали. Нашим армиям пришлось уйти с правого берега Днепра. Потери были огромные. Потому и требовала казна от сибирских воевод только три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги. Деньги эти мы поставляли регулярно. Слали серебро и золото. Слали ткани шелковые и чайный лист. Это ценили. Похоже, что в этом варианте истории Ларион Толбузин благополучно доживет в Тобольске. Посылали мы и меха.
С мехами тоже вышла интересная история. Та встреча с девочкой и соболем имела последствия. Я уговорил два семейства, одно тунгусское и одно русское, заняться разведением зверьков. Пока на ферме их было штук двести взрослых особей и триста перспективных малышей. Но основная масса была из весеннего помета. Этим до нормальных размеров еще расти. Но задумка уже работала. Еще пара лет – и у нас будет постоянный и беспроблемный источник пушнины. Содержание, конечно, тоже стоит денег, как и оплата труда работников. Но деньги небольшие.
Тем более что прииск на верхнем Амуре уже заработал. Устроили там бассейн, куда из реки через породу била вода. В бассейне лежали пучки веток. На них оседало золото. Потом ветки высушивали и сжигали – золото и оставалось. За год оттуда в казну перешло девять пудов золота.
Добывали мы и серебро близ Нерчинска. С этим было сложнее. Зато при добыче серебра из руды появлялся свинец. А он нам был даже важнее, чем серебро. Железо, медь и олово тоже добывали. Бронза перестала быть проблемой. А с ней еще больше стало пушек.
Свое золото в столицу не отправляли, разве только в виде подарков хорошим людям. Отправляли только «царские поминки» богдойскими монетами. Гораздо выгоднее было его использовать для торговли с богдойцами. Причем использовали его различно. Частью меняли на монеты из серебра или золота: так их было проще использовать. На часть просто покупали товары, в основном те, что потом отправляли в столицу или через Хабаровых торговали мимо таможни. Появилась и еще одна, неожиданная, форма использования драгоценного металла.
У одного из работников механических мастерских в Хабаровске проклюнулся художественный талант, и не какой-нибудь, а в обработке металлов. Первую партию его поделок богдойские купцы раскупили еще в городе. Украшения, изящные безделушки, медальоны с какой-нибудь картинкой привлекли покупателей ужасно. Древняя культура Поднебесной умела ценить необычное. А поделки моего мастера были необычными. Тогда я снабдил его двумя подростками-учениками, дал денег на постройку мастерской. Так и возникло ювелирное направление «промышленности Приамурья». И не оно одно.
Примерно через полгода после того, как отношения с Нингутой были восстановлены, пришел корабль от Никифора Хабарова. Был он не с товарами, а с людьми. Было их не так много, человек тридцать. Но для меня каждый из них был золотым. Были среди них мастера по изготовлению шерстяных тканей, были рудознатцы, были стеклодувы, гончары и даже два корабела и один художник. Зачем нужен художник, я пока не придумал. Ну, пусть будет.
Не все иностранцы. Были и наши, что приятно. Главное же, что они мастера. И это только начало. Умница Никифор по собственной инициативе прислал и толмача, чтобы с этой публикой изъясняться. На русском многие из них знали только «кушать», «спасибо», «хорошо». А из иностранных у меня только английский. Англичан же среди иноземцев не было. Да и не факт, что мой английский с их совпадает.
Иностранцы, узнав про оплату, работали, как заведенные. Нанятым для них помощникам я тоже старался платить хоть и меньше, чем мастерам, но прилично по амурским прикидам.
Так у меня через три месяца имелась мастерская по изготовлению шерсти. Причем не домотканой, а настоящего итальянского сукна. Это вам даже не английская подделка. Ну, не совсем итальянского: для него и овцы нужны особые, у нас таких не было. Но как говорили китайские продавцы в далеком будущем: «Бери, корефана! Качество не Китай!» Постепенно нашлись и красители. Это был отличный товар. Да, тканей было немного, при этом что-то покупали и местные жители. Но нам хватало. Кстати, здесь удалось задействовать и художника. Он начал расписывать часть тканей в технике, подсмотренной у самих же китайцев.
Не сидели без дела и стеклодувы. В первые же месяцы стёкла появились в домах жителей Хабаровской крепости и слободы, потом у жителей Благовещенска. К концу года стёкла стали появляться даже в деревнях. Это было потрясающе. Да, стёкла были не такие прозрачные, как в моей прошлой жизни, но сквозь них проникало много света, да и разглядеть то, что за окном, было можно. Какое-то количество стёкол покупали и богдойцы. Но сами мы не везли: слишком велик шанс разбить. Однако я хотел большего. Мне нужны были стеклянные украшения, посуда из цветного стекла, прочие поделки, некогда обогатившие венецианцев. Пока этого не было. Но я верил, что получится.
Зато экспортный товар получился довольно неожиданно. Тот же художник решил попробовать себя в чеканке. И это вышло. Это был не поточный товар, но уже после первых подарков самым богатым купцам из империи от заказов не было отбоя. И платили за чеканку очень щедро.
Теперь торговля в южном направлении шла полным ходом. Доходы росли. И это несмотря на серьезные изменения, произошедшие в самой Поднебесной. У них помер император. Престол он завещал своему сыну, шестилетнему мальчику Суанье. Поскольку даже в его голове помещалось, что в шесть лет править империей трудновато, он создал совет регентов. Создал хитро. Регенты были князьями, но из бедных и не особенно влиятельных родов. Типа эти не будут рваться к власти. Ага.
Прошло совсем немного времени, а регенты передрались друг с другом. Теперь в империи идет очередная замятня. Может, потому и у нас всё спокойно. Почти спокойно. Всё же далеко за Ивовый палисад мы не совались. Для торговли с нами было три места. Туда же съезжались маньчжурские и китайские купцы. Понятно, что цену они давали не ту, что была бы в самой империи. Но для нас и она была огромной.
В западном направлении тоже всё складывалось совсем не плохо. Люди шли в Приамурье даже из-за Урала. Там, на дальней Украине, шла война. Все силы и всё внимание власти были сосредоточены там. А на остальной территории множились шайки разбойников, росли цены, из крестьян выжимали все соки. Потому и бежали люди куда глаза глядят.
Про вольную жизнь на Амуре говорили. Только уж очень мы были далеко. Потому и переселенцев было немного. Но уже около двенадцати тысяч русских людей жили здесь. Это было не просто здорово, а очень здорово. Дауры и тунгусские народы постепенно сливались с новыми поселенцами. Ведь сами они тоже некогда пришли на эти берега. Всё больше становилось смешанных деревень, появлялись местные мастеровые в городах.
Хорошо было и у друзей. Все уже женаты. У Макара родилась третья дочка. Не отставали и Трофим с Тимофеем. Женился и мой «секретарь», никанец Гришка, возведенный в подьячие. Ради такого дела он принял крещение. В жены взял бездетную вдову одного из казаков. И бездетной она была ровно девять месяцев. Было забавно смотреть, как в воскресенье маленький и худенький Гришка идет со своей дородной супругой, которая была выше его на полголовы. И при этом было видно, что главный в доме именно он.
В моей воеводской жизни тоже всё вполне благополучно. Правитель я тот еще: ни величия, кроме роста, ни желания править. Единственное, что умею хорошо, так это дружить с умелыми людьми. Таких умелых людей я и старался собирать в Приамурье. Всяких умельцев собирал.
Один мастеровой приехал из иноземной страны, из Голландии приехал. Так вот, мастеровой он оказался не очень. Точнее, то, что он умел, мне было без надобности. Повар он был. Трактиры у нас в городах, конечно, есть. Но люди, что здесь живут, к разносолам не очень привычные. Зато привез он клубень, здесь не известный. В смысле людям он неизвестен.
Мне очень даже известен. Картофель называется, или желтый трюфель.
Вот этот клубень я и велел ему высаживать. Сегодня уже изрядный участок засажен. Могу позволить себе и потушить с мяском, и толчёнки наделать. Многие следом за мной стали его высаживать. А голландец тот стал по картошке главный.
И много такого всякого. Как-то добрел к нам китаец. Именно китаец, не маньчжур. Оказалось, что он не просто заблудился. Он родич нашего Гриши. Зовут Гао Бо. Гришка им с купцом весточку отправил. А там у них тяжкая жизнь. Он и решил к дяде податься. Посмотрел на нашу жизнь, решил не возвращаться.
Думал я, куда его пристроить? А он оказался мастером по фейерверкам. Для владетелей праздники устраивал с огненной потехой. У нас такого нет. Люди всё попроще. Работаем, любим, веселимся, живем – всё без особых затей. А вот «огненная потеха» меня торкнула. Это же порох! Спросил: умеешь делать? Гришка и перевел. Тот чуть поклонился и что-то проговорил. Но смысл понятен: умеет. Так мы и с порохом оказались. Порох, скажем откровенно, не особенно хороший. Но свой, а это просто супер!
Одно странно: старик мой, который дух, уже давно не показывается. Ни в каком виде. Ни кисой не является, ни человеком не показывается. И не успел я огорчиться этому, как той же ночью он пришел. Стоит такой довольный на бережку реки. Хоть видно, что старик, только будто из хорошего санатория вернулся.
– Давненько, – говорю, – не виделись. Как там твоя лыжня? Скоро уже кончится?
А он смеется. И раскатисто так, аж эхо по реке заметалось.
– Ты, лягушонок, давно уже не по моей, а по своей лыжне идешь. Она тебя тянет.
– Что же ты, – говорю, – громы-молнии не кидаешь?
– А зачем? Лыжня у нас разная. Только идем мы к одному зимовью. Ты стал сильным. Пока был слаб, я помогал. Теперь ты уж сам. Да и осталось недолго.
Сказал и исчез. Больше ни разу не показался. Ничего, мне по своей лыжне идти приятнее.
У нас с Людой тоже всё было тихо, мирно и, страшно сказать, счастливо. Андрейка рос здоровым и задиристым парнем. Старался во всём быть первым, в шалостях тоже. Потому ему часто доставалось. Даже не от Люды, которая в первенце души не чаяла, а от Меланьи, ставшей постепенно частью нашей семьи. Бывает такой статус – добрая тетя из Бердичева, сам видел. На четыре года я сделал ему деревянную саблю. Теперь он каждую свободную минуту кого-нибудь рубил. Хорошо, если куст или забор. Хуже, если цыпленка, особенно чужого.
Через два года после Андрейки родилась Мария. Пока еще совсем маленький медвежонок, важно ковыляющий из комнаты в комнату. Чем-то наша жизнь напоминала привычный облик советской семьи, насколько я его помнил. Утром мы быстро завтракали, немножко занимались детьми и убегали на работу. Я шел в приказную избу, а Люда… У нее тоже появилось дело. Потихоньку она освоила местное письмо, вросла в здешнюю жизнь. И решила открыть школу для ребятишек. Тоже нужное дело. Если мы собираемся здесь не на год или два, а навсегда оставаться, грамотные люди нам понадобятся.
Кстати сказать, она оказалась очень неплохим организатором. Малышей сама учила писать и считать. Учила названиям месяцев, годов. Названия и назначение трав им разъясняла. Про всякие дальние страны. Обязательно рассказывала сказки. Детвора слушала, открыв рот. А для ребятишек постарше она приглашала учителей – кузнецов, стрелков, плотников. Даже художника моего таскала, когда он на русском говорить научился.
Правда, учеба длилась мало – три урока в день. Дети же здесь были не просто цветами жизни, а вполне ощутимым трудовым ресурсом, отказываться от которого их родители не собирались. Плавала она и в Благовещенск, чтобы тоже школу открыть. К слову, теперь по Амуру, Шилке и Зее ходили почтовые суда. Отправлялись регулярно. Возили почту и людей. Для срочных сообщений использовали голубиную почту.
Временами и мы садились на такой корабль, чтобы навестить старшего воеводу. Афанасий Истомыч, как он сам назывался, нам радовался. После нескольких лет отчуждения сошлись мы и с его супругой, Феклой. С сыном сойтись не успели: Пашков отправил его к государю, в смоленский лагерь. Не помню, было ли такое в прошлой истории, но здесь – факт. Пашков много рассказывал о периоде, известном нам как Смутное время.
Интересно: когда смотришь из далекого будущего, кажется, что эпоха была хоть и трудная, но понятная. Вот эти – хорошие, вот эти – плохие. Но для современника всё иначе. В его рассказах не было ни хороших, ни плохих. Даже царевич Владислав, против которого он держал оборону, по его словам, был мудрым и осторожным правителем, хоть и католиком. Именно последнего и не мог принять и простить Пашков: в вопросах веры он был жестким донельзя.
Поскольку я здесь был то ли Пномпень, то ли пень пнем, то предпочитал слушать и помалкивать в надежде сойти за умного. С огромным интересом слушал я и про царский двор, про дворцовые кланы. Этого я не изучал. А знать было надо.
Как-то так сложилось, что за всё время своего по-паданства я только дважды выезжал за пределы будущего Дальнего Востока. Один раз ездил в Тобольск с челобитной к архиепископу. Нужны мне были еще священники. Поскольку лицо я теперь был официальное, пришлось наносить визиты всем тобольским властям, поклониться и тобольскому воеводе. Ничего, не переломился. Всех одарил и, кажется, ни с кем в конфликт не влез.
Один раз ездил в столицу. Собственно, вез ясак с изрядной долей золотых «богдойских денег». Нужно было объяснить их появление. Напел сказку, объяснил. За собранный ясак был удостоен аудиенции с князем Трубецким, на тот момент судьей приказа. Честно сказать, побаивался: опыта общения с высокими боярами у меня не было. Но обошлось. Был обласкан, пожалован в дети боярские. Точнее, жаловал государь, но представлял князь.
Теперь, в статусе воеводы, мне и вовсе кирдык. Поклонишься не так, пойдешь не с той ноги – заклюют. Потому и предпочитал я оставаться дома, в Приамурье. Да и возраст подходил за сороковник. По здешним представлениям переходный возраст… с этого света на тот.
Есть у меня разведка, пусть и работает. Но знать было нужно. Люда же скучала без поездок. Потому каталась с большим удовольствием. А поездки в Нерчинск просто любила. В годы службы в советской армии довелось мне побывать в Нерчинске. Может быть, я чего-то не рассмотрел, но город мне не понравился. Заброшенный и неухоженный уездный город. Наш Нерчинск был лучше. Острожек уже превратился во вполне пристойную крепость. Вокруг нее постепенно сложилась слобода. Наши караваны, а также караваны купцов, идущих к нам, делали стоянку в Нерчинске. От них и шел доход местным торговым людям.
Одно было грустно: от раза к разу Пашков был всё слабее, всё чаще заводил разговор, что хотел бы он уйти из мира, молить о прощении грехов. Ну, что тут скажешь: старость – грустная штука.
Но это если мы куда-то ездили. Обычно же, сделав дела, пробежав по городу, на верфи, на пристань, в мастерские, прочитав письма от приказчиков из Благовещенска, Албазина, из других крепостей, приняв просителей, обсудив планы с ближними людьми, я стремглав несся домой. Там было хорошо, как хорошо может быть только в своем доме.
И лучше всего было вечером, когда, пожелав детям доброй ночи, мы уединялись в нашей горнице. Конечно, там было всё, что бывает у любящих друг друга мужчины и женщины, но не только. Там мы выстроили наш мир. Для нашей горницы я заказал особую мебель. Долго объяснял недоумевающим мастерам, чего я, собственно, хочу. Теперь кроме кровати здесь стояли удобные, насколько возможно, кресла, была печка, которую мы называли камином. Почему? Так хотелось. Были долгие разговоры о прошлой и будущей жизни, воспоминания о двух наших Хабаровсках.
– Как думаешь, – как-то спросила Люда, – мы когда-нибудь вернемся домой?
– Не знаю. Думаю, что вернемся. Только не спрашивай, как и когда.
– А как же мы там будем? Ты ведь там даже выглядел иначе.
– Ты же смогла меня другого полюбить, – усмехнулся я.
– Я тебя всякого люблю, – проговорила Люда, прижимаясь ко мне.
Больше мы в ту ночь не разговаривали. Не до того было.
Было у меня одно дело, на которое, если бы не мирная передышка, никогда бы не решился. А тут рискнул. Купцы из империи к нам ездили постоянно. Со многими из них у нас уже установились доверительные отношения. Через них делали заказы на изделия из Китая. Они передавали заказы на наши изделия.
Вот я и решился. Одному заказал в каждый приезд выделывать металлические трубочки с запаянным концом определенной формы. Проще говоря, заказал я им гильзы без капсюля. Другому заказал сами пули.
Вот они и копились. Капсюли делали на месте, как и собирали унитарный патрон.
Китайцы были очень аккуратны. Размеры соблюдались четко. Если попадался брак, они спокойно переделывали. Мы же платили не скупясь.
Тем временем, пока шло накопление патронов, мои умельцы совершенствовали станки. У нас уже были почти человеческие токарный и фрезерный станки. Это было потрясающе. Громоздкие, неуклюжие, они делали свое дело. Большего мне и не надо.
После того как счет патронов пошел на десятки тысяч, занялись следующим этапом проекта. Стали переделывать ружья в казнозарядный вариант, делать нарезки. То есть изготовлять самые настоящие винтовки. Даже не штуцеры, которые уже имеются в мире. Штуцер, как и любая другая пищаль, заряжался со ствола. В такую «винтовальную пищаль» пулю приходилось просто забивать или, позже, ввинчивать. И хотя действенная дальность стрельбы при этом возрастала в два раза, резко падала скорость. Потому долгое время штуцеры популярностью не пользовались. Возможность заряжать с казенной части решала эту проблему.
В особой мастерской, расположенной несколько на отшибе от остального «завода», работали только самые-самые доверенные мастера. Теперь русское Приамурье – это не пятьсот братьев-казаков и пара сотен крестьян, а многие тысячи очень разных людей. Есть ли среди них соглядатаи? Может, и нету. Но береженого бог бережет. Были здесь Клим и Петр. Оба уже женаты.
Петр нашел жену сам. Точнее, даурская красавица нашла его, влюбила и женила. Надо отдать ему должное, он не сопротивлялся.
С Климом всё было хуже. Он единственный из ближних людей был неряшлив, похож на пугало. Терпеть это становилось всё труднее: как-никак люди смотрят. Вот Тимофей с Макаром и приглядели ему вдовушку. Уговорить вдову было непросто. Женщины здесь – профессия редкая, особо ценимая. Впечатления выгодного жениха Клим не производил.
Но уговорить самого Клима оказалось еще труднее. Сама мысль, что в его доме поселится совершенно незнакомый человек, казалась ему невыносимой. Лишь после прямого приказа начальства в моем лице он подчинился, взяв слово, что жена не будет мешать ему работать. Жена, узнав о том, что ее муж, хоть и рвань подзаборная, но совсем не беден, почти не пьет и не собирается лупить ее, увидела мир в новом свете. Теперь Клим ходил чистый, аккуратно и даже богато одетый. Правда, таким он выходил из дома. А возвращался чаще иначе.
Я тоже сидел в мастерской, приходя домой только спать. Уж очень трудное и важное было дело – винтовка. Первый образец переделывали раза три. Наконец получили вполне рабочую машинку. На расстоянии в пятьсот шагов она пробивала кирасу, не особенно затрудняясь. После этого дело пошло. Уже были переделаны больше двух сотен пищалей и даже один «гатлинг», скорострельность которого достигла семисот выстрелов в минуту, когда с голубиной почтой пришла весть, что воевода Пашков отходит.
Пришлось бросить все дела и лететь в Нерчинск. Как я ни старался, но опоздал. Перед кончиной Пашков принял постриг. Хоронили его в монастыре. В монастырь ушла и его жена. Было грустно и больно, что не смог быть рядом в последний час с человеком, которого искренне уважал. Но долго терзаться было некогда.
Уже через пять дней со снаряженным караваном, успев только отправить весточку жене, я отбыл в столицу. Присылка нового старшего воеводы мне совершенно не улыбалась. Тут нужно было что-то делать. Вот я и ехал что-то делать в сопровождении полусотни казаков, Степана, набитой мошны и воза подарков. Везли мы и ясак из соболиных шкурок. Правда, не из леса, а с фермы. Но шкурки были не хуже. Везли шелк, чай, серебро.
По дороге, в Илиме, повидал старого друга, Ерофея. Тот был уже совсем седой и какой-то потухший.
Всё же я «меркантильное кю». Нет, я был от всей души рад встрече. Вез подарки, письма от казаков старому атаману. Но заехал я по вполне конкретной причине. О ней я решился говорить только в вечер перед отъездом.
– Ерофей, у меня же к тебе дело есть.
– Какое дело, Кузнец? Не виляй. Стар я уже словеса плести. Говори.
– Ты говорил, что тебя важный человек в Москве знает?
– Есть такой. – Хабаров задумался, а потом рассмеялся. – Вот ты о чём. Родион Матвеевич Стрешнев, новый судья Сибирского приказа?
– Про то, Ерофей, – отвел я глаза.
– Тоже мне красна девица. Всю жизнь друг другу помогали. Через тебя богатство моей семьи держится. Что же я, тебе в трудный час не подсоблю?
– Я даже не знаю: о чём просить?
– Тут всё просто. Он меня уже, почитай, лет тридцать знает. Я к нему весточку из Мангазеи вез от воеводы. Он мне помог из тюрьмы якутской выбраться. Я всегда благодарил, только он не всегда брал. Говорил, что наши дела полезны России, за то деньги брать грех. Думаю, могу я к нему письмо написать. Всё там про тебя расскажу. Авось уважит.
С тем и расстались.
Шли долго, перебираясь по волокам на Иртыш. В Тобольске за изрядную мзду заручились и письмом воеводы о том, какой я хороший воевода да и парень хоть куда. Дальше пришлось идти посуху, на телегах. Перевалили через Уральский хребет. Собственно, хребет этот так себе, у нас и сопки повыше будут. Потом опять на стругах, опять на телегах. А вокруг, мама родная, нищета какая. Война, которая уже десять лет тянется да всё не кончится, из страны все соки вытягивает.
Только к исходу третьего месяца добрались до Москвы. Но поехали не к Кремлю, где располагался Сибирский приказ, а свернули к Остоженке. Потом еще раз свернули и оказались перед большим домом за крепким забором. Дом тот по моему поручению еще три года назад купил Степан. Теперь здесь располагался весь отряд. В этот день мы никуда не поехали. Просто отдыхали, приходили в себя после долгого пути.
Утром, нагрузив на телеги ясак, взяв подарки дьякам и судье, под охраной десятка казаков в блестящих кирасах двинулись в Кремль. Стрельцы на входе принялись изображать большое начальство. Хотелось двинуть им пару раз, но сдержался. Достал серебряную монету. Сработало отлично.
В приказе довольно быстро решив все служебные дела, стал проситься к боярину с челобитной. Просил передать, что привез я не только ясак, но и письмо от Хабарова и тобольского воеводы.
На мое удивление, довольно быстро меня позвали в небольшую светелку, где за столом сидел уже немолодой боярин с суровым выражением лица. С таким лицом хорошо преподавать начальную военную подготовку или заниматься военно-патриотическим воспитанием. Вот каков Родион Матвеевич Стрешнев, ближний человек царей московских.
Стрешнев долго осматривал меня. Не знаю, что именно он отыскивал. Да, большой я. Тут претензии не ко мне, а к родителям. Наконец заговорил.
– Значит, Афанасий преставился. Земля ему пухом. О тебе я слышал, Онуфрий Степанов сын. Много слышал. Больше слышал хорошего. Ты и ясак шлешь точно в упрек иным. Сказывали, дважды богдойцев разбил, данью обложил.
– То ложно говорят, батюшка. Я только малого князца северного разбил. А само царство богдойское огромное. Мне с таким не справиться.
– Про то ведаю. И хорошо, что честен ты. Только много на тебя и доносов идет. Что дерзок ты не по чину, что хитер. Так это?
– Что сказать, батюшка. Коли чувствую, что кривда творится, не могу молчать. Хочу сдержаться, а не всегда выходит.
Глава приказа одобрительно посмотрел на меня. Типа молодец, я сам такой.
А я продолжал:
– Говорят, что хитер. То правда. А как быть, коли враг намного сильнее тебя? Силой не выходит. Так мы, казаки, хитростью того врага побеждаем. На реке Амур людишки под государевой рукой разные. Друг дружку не любят. А мне оно не надо. Вот я их хитростью-то в мире и держу. И богдойцев туда не пускаю. Иначе трудно будет. Много крови.
– Ишь ты! – почти весело проговорил мой начальник. – Верно говоришь. И говоришь как по писаному. Дружок твой, Ерофейка, пишет, что лучшего воеводы не найти. А сам как считаешь?
– Про то, лучший я или нет, батюшка, не мне судить. Стараюсь делать честно всё, что поручено. Пока сил хватает, так и буду служить.
– Ладно говоришь. Смотрю, и ясак привез немалый. А сможешь в том году вполовину больше привезти?
– Постараюсь, батюшка. Костьми лягу! – почти навзрыд ответил я.
Про себя посчитал. Так, в этот раз привез товару и всяких ништяков тысяч на семь. Десятку осилим. Мужик, ты только дай мне зеленый свет. А там мы уже разберемся.
Стрешнев опять долго смотрел на меня, словно что-то решал. Наконец произнес:
– Ты, боярский сын, ужо поди. Как решу – тебе сообщат.
Я поклонился в пояс и вышел. Так и не понял, в плюсе или нет.
Домой ехали в растрепанных чувствах. Точнее, в сложных чувствах были мы со Степаном. Казаки ехали весело, кричали что-то проходящим девкам. Хорошо им.
Вечером Степан часа на два исчез. Когда появился, сообщил, что был он у подьячего, что в приказе уже много лет служит, наши интересы блюдет. Так вот, от того подьячего он узнал причину неопределенного ответа Стрешнева. В Приамурье толкали своего человека Милославские. Стрешневу же он изрядно не нравился. Но ссориться с могучим кланом он не хотел. Потому и колебался до самого вечера. А вечером-то и написал грамоту на воеводство. Для меня. Ура! Мы победили!
Грамоту о моем назначении мы прождали еще две недели. Назначает, конечно, глава приказа. Только жалует мне воеводство царь-батюшка. Поскольку этот батюшка всем батюшкам батюшка, быстро он не делает. И то все говорили, что всё случилось «в один миг».
Получил я от приказного дьяка и наставление с приказанием приводить людишек «под высокую государеву руку», торговлишку с богдойцами вести и прочий обычный бред. Почтительно выслушал, чинно вышел. И только покинув Кремль, остановил коня и попросту заорал. Ни о чём! Эмоции выпустил. Проходящий мимо мещанин шарахнулся в сторону. Стрельцы взялись за бердыши. Но мне было фиолетово. Вышло!
Обратно ехал, как летел. Хоть у Енисея-реки догнала нас осенняя распутица, мне и она была не в тягость. От Нерчинска отправил весть с голубиной почтой. Там сел на корабль и домой.
Итак, «в 7171 год от сотворения мира воеводой даурския землицы и земель по великой реке Амур назначен сын боярский Онуфрий Степанов». Теперь и вправду передышка.

Глава 4. Тучи сгущаются

Покой длился долго. Так долго, что я начал привыкать к нему. Больше десяти лет ни Москве, ни Пекину до нас дела не было. Едва закончив войну с Речью Посполитой, Россия была втянута в войну с Османской империей, которую вот уже сто лет хоронили, только похороны всё откладывались. Польша, потерпев поражение от турок, уступила им Украину, в том числе области, отошедшие к России. Потому, как ни стремились русские избежать новой войны, она началась. Усталая страна, только что пережившая смену правителя, вновь переходила в военный режим. Обо всём этом докладывали наши московские «послухи».
Я чувствовал себя не очень душевно. С одной стороны, страна и народ, к которому я себя причисляю, исходят кровью в войне. Я же, имея уже четыре вполне боеспособных полка, или приказа, как тогда говорили, сижу на краю мира, на спокойной окраине. С другой стороны, окраина потому и спокойная, что здесь стоят мои отряды. Да и не спасут две тысячи самых лучших бойцов ситуацию, когда войска османов исчисляются уже сотнями тысяч. Чтобы как-то подавить в себе неприятные чувства, я увеличил посылку ясака в столицу. Даже выслал десять пушек нашего производства, правда не винтованных.
Долгая война закончилась ничем. Турецкий берег Днепра остался за турками, а русский берег – за русскими. Только реки крови пролились и с той, и с другой стороны. Только страна была изнасилована поборами, множились разбойничьи шайки, всё сильнее роптали стрельцы.
Грустно осознавать, что после смерти царя Федора Алексеевича начнется смута, завершившаяся только с приходом во власть Петра Алексеевича, который, конечно, Великий, но крови со страны попил тоже изрядно.
Стрелецкая смута началась, как и в прошлой истории, в 7190 году. Стрельцы резали бояр, бояре – стрельцов. Из сибирских воеводств выжимали все соки. Мне было легче других, поскольку считалось, что воеводство далекое и небезопасное. Хотя в начале лета того года и до Нерчинска добрался гонец от правительницы Софьи с требованием выслать дополнительно к окладу и ясаку пять тысяч рублей серебром. Делать нечего, пришлось подчиниться. Благо деньги были.
В Пекине тоже было не всё ладно. Молодой правитель Суанье долгое время был формальным владыкой, торговал физиономией на важных обрядах. Правил в то время совет регентов, который после нескольких лет борьбы подмял под себя князь Обой. Сей мудрый владыка начал бороться за восстановление древнего маньчжурского благочестия. В качестве пути восстановления он использовал казни китайских ученых и иностранных советников.
В Китае вновь начинается брожение, тем более что на острове Тайвань всё еще сидят остатки армий династии Мин. Недовольство зреет и среди наиболее тесно связанной с китайцами маньчжурской военной аристократии. Воспользовавшись этим, юноша-император вместе со своим дядей Сонготу свергает регентов. Обой казнен, его приспешники разогнаны. Чтобы успокоить подданных новые правители снижают налоги, прощают недоимки, воздают должное великой культуре Поднебесной империи.
Казалось бы, тишь, гладь и божья благодать. Точнее, вот и восстановлен небесный порядок. Но всё было не совсем так. Некогда победоносный владыка Абахай пообещал своим полководцам, сражающимся на юге с войсками династии Мин, что завоеванные ими области станут их княжескими владениями.
Так возникли почти автономные княжества в южной части империи. Молодой император Суанье, наконец захвативший власть, попытался ограничить излишнюю, с его точки зрения, самостоятельность князей-данников. Но вместо изъявления покорности и отбытия к Ивовому палисаду в ссылку князья по непонятным причинам восстали, выставив армию, вполне сравнимую с императорской. Началась война саньфань.
Понятно, что особо пристально приглядываться к событиям на окраине в этих условиях было совсем не с руки. Тем более что там внешне всё было хорошо. Правда, молодому князю-наместнику пришлось сообщить о большой потере войск, в том числе знаменных рот. Недовольство императора привело к тому, что сын Шарходы потерял титул князя-защитника, оставшись просто наместником, амбанем. Наверное, ему это было обидно. Но нам оно было глубоко параллельно. Не нарушай договоров, и будет тебе счастье.
Бахай с горя даже перенес резиденцию подальше от нас, в город Гирин. Там он опять начал собирать роты новых маньчжуров. Типа мы ничего не видим. К тому времени у нас и среди купцов, и среди ремесленников своих людей было хоть отбавляй. Нам эти войска были только на один зуб.
Винтовые, казнозарядные орудия, винтовки, пулеметы, к которым добавились еще и гранатометы, позволяли нам не подпустить противника к себе. Практически все две тысячи воинов были вооружены оружием, лет на тридцать-пятьдесят опережающим окружающий мир. Конечно, если бы враг обладал преимуществом в десятки раз, то мы могли бы проиграть – просто массой бы нас задавили. Но даже при соотношении один к трем мы могли спокойно поплевывать в потолок.
Армия, конечно, не была стянута в одно место. Воеводство огромное. Три сотни стояло в Забайкалье. Нерчинск, Селенгинск, Верхнеудинск – в каждом из них был гарнизон. Две сотни стояли в Нерчинске, возле которого велась разработка серебряных руд. По полсотни стояло в двух других острогах. Сотенный гарнизон стоял в Албазине. В Кумарском остроге стояла сменная полусотня из Благовещенска. Десяток был в Бурейском остроге. Поставили небольшой острожек с десятком казаков и у впадения Биры в Амур.
Остальные силы были сосредоточены в двух крупных городах. Из Хабаровска уходили сменные отряды в Косогорский острог у Сунгари и в острог Уссурийский. В каждом остроге пушки, на опасных направлениях – пулеметы, гранатометы. Пушек у нас теперь девяносто шесть штук. Из них двадцать три новых, нарезных. Есть пятнадцать гранатометов. Ну, не тех, что были в непобедимой и легендарной, но гранату шагов на сто забрасывают запросто. Зато заряжать их в три раза быстрее, чем пушки, да и делать проще. Шестнадцать «гатлингов», переделанных моими умельцами – тоже сила изрядная. С ностальгией вспоминаю свои первые три пушки.
Есть и военный флот. Не бог весть какой: два десятка кораблей с фальконетами на каждом. Да не по одному орудию: от четырех до десяти пушек. Это не Роял Нави, но для Амура вполне солидная защита. Число торговых и почтовых судов уже перевалило за сотню.
В последнее время я продвигал мысль о всеобщей воинской обязанности. Ну, не совсем как в СССР. Тут другое. Мужчина-сибиряк обязательно оружием владеет. Если его пару месяцев строем погонять, научить команды понимать, то будет у меня на всякий пожарный случай военный резерв. Пацан сказал – пацан сделал. Так и вышло: я сказал, а Макар сделал. Теперь каждый житель Приамурья мужска пола до тридцати лет «приходит в воинское учение». Получилось еще больше пяти тысяч резервистов. Оружия хватит и на них.
А как у меня стало с экономикой войны – мечта поэта. Мы не просто делаем оружие. Имеются склады близ Хабаровска и Благовещенска, забитые патронами. При них охрана. В острогах этого добра по потребности. В принципе, сейчас патроны могли бы и сами делать. Но мы как-то с Климом прикинули и выходит, что у китайцев закупаться дешевле. Вот производство пороха мы наладили. Противное дело, зато полная независимость. Порох дымный, хреновый. Но и тот, что нам привозили, был не лучше. Пришлось его долго совершенствовать, чтобы вышло что-то похожее на современные образцы.
С населением и вообще полный ажур. В прошлом году посчитали, вышло сорок три тысячи человек обоего полу. Кто тут русский, кто даур, а кто солон – пусть дома разбираются. На русском языке говорит, подати положенные платит. Остальное пусть сам решает. Есть казаки, есть крестьяне, охотники, рыбаки, есть мастеровые. Даже собственные торговые люди появились.
Подати мы думали оставить десятинные. Потом посчитали, что можно и снизить: торговые пошлины, продажа товаров с казенных мастерских нас вполне обеспечивают. Теперь подать платят в пятнадцатую часть. А переселенцы первые два года и вовсе не платят. Пусть обживутся. О таком изобилии я не мог и мечтать. Это тебе не первые семьи крестьян.
Только кричать об этом я не спешил. Как-то привык, что чем меньше о тебе знают, тем лучше. Определила Москва размер ясака – выполним и перевыполним. Остальное – наша забота. В Пекине и даже в Гирине, новой ставке наместника, о наших возможностях тоже лучше чтобы знали поменьше.
Первые деревеньки у нас все вдоль реки стояли. Их и теперь по рекам больше. Но немало стало и деревень, которые от реки неблизко. Где-то земля лучше, а где-то охота привлекает. Тут мы и стали думать. Решили дороги строить. Строили миром, а мастера помогали и направляли. Теперь от каждой деревеньки до реки дорога есть. Удобно. Вот между деревнями, это уже сами. Мужики живут богатые. А чего не богатеть на вольной земле?
В городах мастерские, лавки уже десятками считают. Кроме оружия всё больше по диковинкам специализируемся. Ювелирка наша, чеканка, зеркала, посуда на всю Сибирь гремят. Да что там на Сибирь – из Китая от заказчиков отбоя нет. Сукна наши оптом берут. Берут и крестьянские примочки, что умельцы в Благовещенске делают.
Всё бы хорошо, только года идут. Уже вся голова белая. У Люды тоже нет-нет и блеснет седина. Не подумайте, что меня это как-то пугает. Она сама больше переживает. Дети уже не малые. Андрейка казаком служит, нечего ему по воеводскому двору шляться. Маша пока мала, но через пару лет, чую, отбоя от женихов не будет. А там и внуки пойдут. Так бы жить и жить.
Только такой покой и такое счастье вечными не бывают. Маньчжуры прекратили внутреннюю грызню. Молодой император через иезуитов смог приобрести пушки поновее, ружья и тем оружием побить своих врагов. Захватил он и последний осколок Мин – остров Тайвань.
Построил он плотины на реках Янцзы и Хуанхэ, где главная житница у них была. Голод в стране прекратился. Враги от такой беды чуть не сами разбежались. Назвал император свое правление Канси – процветающее и лучезарное. Типа в его правление все будут исключительно счастливы. Поначалу так оно и было. Флот торговый построили, со всем миром торговать стали. Только было так не очень долго.
Победив врагов внутренних, начал император оглядываться вовне. Вначале, конечно, он увидел больших соседей: монголов, вьетов, а главное – огромную империю ойратов от Тибета до Байкала, от Бухары до Халха. И вы не поверите, ойраты тоже хотели власти над Халхом. Точнее, хотел один ойрат, которого звали Галдан-Бошогту. Только так вышло, что именно он был их ханом, да еще и благословленным самим Далай-ламой. Словом, намечалась грандиозная заварушка.
Но тут рядом маньчжуры заметили и нас, не очень больших, скорее даже маленьких. А заметив, решили уничтожить. Стали требовать, чтобы мы ушли за Байкал-море, за Становой хребет. Пара посольств, направленных в не самое лучшее время из Москвы в Пекин для урегулирования споров, к успеху не привели. Может быть для турков, поляков или немцев наши переговорщики-дипломаты и годились, но для Поднебесной они были совершенно профнепригодны. Иезуиты, которые у императора были в советниках, обставили их в два счета, обошли как стоячих.
И вот над Приамурьем, над моим Приамурьем, начали сгущаться тучи. В Гирин из Пекина прибыл любимец императора, некогда его личный телохранитель, позже командир роты телохранителей императора, а теперь лорд-наместник Лантань с трехтысячным отрядом знаменных войск, артиллерией, отрядами корейских стрелков, деньгами и полномочиями. Такой цинский капитан де Тревиль. Тучи стали не просто сгущаться, а нависли черным крылом. Поначалу оно незаметно было. Но потом уже и захочешь, а не заметить не выйдет. Надо было что-то решать.
Я сидел дома, на военном совете. В комнате собрались мои самые ближние люди, те, чьим трудом создавалось это воеводство. Прибыли приказчики из Нерчинска и Албазина. Прибыл Тимофей, который сидел приказным в Благовещенске. Были, конечно, и люди военные. Был и наш «министр торговли», Артемий. Много кто был. Даже Макаров сын Лешка и мой Андрейка сидели в комнате. И не по праву сыновей, а как приказные Косогорского и Уссурийского острогов.
Почему здесь, а не в приказной избе? Всё просто: мне лениво. Я старый, шестой десяток уже, могу себе позволить. Честно сказать, тема была уж очень неприятной.
Первое, на что обратили внимание все: к концу лета с торга исчезли богдойские купцы, не пришли караваны наших партнеров. Не смертельно, но это был звоночек. С жителями Маньчжурии мы торгуем уже много лет. Конечно, кто-то мог заболеть, утонуть, разориться. Но такого, чтобы не прибыл никто, еще не случалось. Наши караваны, которые ушли к Ивовому палисаду, вернулись несолоно хлебавши. Из Поднебесной не было ни одного купца. Маленький чиновник на торге отводил глаза, что-то бормотал про неурожай и дальнюю дорогу. Было понятно, что врет.
Потом какие-то гордые птицы попытались пройти из Сунгари на Амур. Причем на приказ остановиться ответили стрельбой. Понятно, что наши ребята обиделись. За пару выстрелов их скорлупку потопили, а орлов доставили в Хабаровск. Степан подержал их пару дней в холодной избе без еды и воды, а потом расспросил. Узнал многое. А вчера до Косогорского острога добрался наш агент. Был он зол, голоден и оборван, шел через леса. Словом, дошел. Его тоже сопроводили в Хабаровск. Сопоставив всё, Степан прибежал ко мне. Я же позвал своих ближников.
Теперь Степан и обрисовывал задницу, в которую мы попали.
– Выходит так, – зыркая на всех, говорил Степан. – Этот их Лантань поставил заставы на всех дорогах. Те, если купца или просто человека увидят, сразу стреляют, а добро грабят. Если про кого знают, что он с нами дружит, то его сразу хватают и допрашивают. В Гирине наш Бахай уже достраивает для него флот. Говорят, что там чуть не сотня кораблей.
– Выходит, поведет он где-то три-четыре тысячи воев, – подсчитал Макар. – С таким справимся.
– Не всё это. Наш человек узнал, что на стругах только часть пойдет, которые Хабарову крепость штурмовать хотят. А другие посуху пойдут. Только не знает он, то ли через Кумару-реку, то ли через их острожек Айгун, что на другом берегу торчит, недалеко от Благовещенска.
– Понятно, – хмыкнул я. – Хорошо придумано.
– И это не всё, Кузнец. Лантань тот больно хитер. Он их главного царя доверенный человек. Он приказал мунгалам, которые под богдойской властью, чтобы те шли в набег. Так они и хотят нас с трех сторон зажать.
– Ишь ты, – протянул Клим.
– И опять не всё. За неделю мы уже третьего богдойского лазутчика ловим. То возле складов тайных крутятся, то возле мастерских. Хочет, видно, этот Лантань все наши придумки заранее знать. Вот теперь всё.
Народ какое-то время переваривал.
Ничего, подумал я, слушая обо всех этих радостях. Поработаем бароном Мюнхгаузеном. Что там у нас по плану? Правильно, разгон туч и установление хорошей погоды.
– Так, – проговорил я «атаманским» голосом. – Теперь слушайте сюда. Порты отстираете завтра, а сегодня давайте думать. Первое: давайте прикинем, сколько их может быть. Ты, Степан, говоришь, что с собой этот Лантань привел три тысячи знаменных и тысячу корейцев-стрелков. Тысяча стоит в крепости. Это пять тысяч. Еще тысячи четыре они наберут дючеров и прочих данников. Больше даже в спокойное время Бахай собрать не смог.
Теперь с монголами. Там три тысячи – грозная армия. Будем считать и мы, что их столько. Итого мы знаем, что их десять, ну пусть двенадцать, тысяч. И четыре тысячи пойдут по Сунгари из Гирина. Остальные пойдут двумя путями. Так?
– Да, – кивнул Степан. – Сейчас они вдоль реки острожки рубят, чтобы запас хранить. Но главные запасы у них в Айгуне.
– Всё понятно. Теперь наши действия.
– Я так думаю, – начал Макар. – Нужно нам остроги укрепить. А как пойдут богдойцы, огненным боем их и отбить.
– Хорошее дело, – съехидничал я. – Только пока мы в острогах сидеть будем, они все наши пашни пожгут, деревеньки поразорят. Не жалко?
– Жалко. Только что делать-то? Война.
– Ты сам-то что предлагаешь, Кузнец? – не выдержал Трофим.
– Да почти то же, что Макар. Только иначе. На хитрую задницу, говорят, всегда винт с резьбой найдется.
Народ засмеялся, напряжение спало. Мне того и надо. Когда человек в стрессе, мозги особо не включаются, на привычном работает. А тут думать надо. Причем лучше думать головой.
– Так что делать-то будем, Кузнец? – за всех спросил Третьяк, самый старший из ближников.
– Первым делом нужно по всем деревням проехать. Думаю, что к осени они не пойдут. Если бы готовы были, пошли бы уже. Значит, ждать их стоит на ту весну. Согласны?
Степан покрутил головой.
– Вроде бы так.
– Вот, – продолжал я. – Пускай крестьяне из деревенек, что близ Амура-реки стоят, как урожай соберут, в ближнюю к ним крепость уходят. Кто в Благовещенск, кто в Хабаровск, кто в Албазин.
– Так тогда в городах давка будет, болеть люди начнут, – включился нестареющий мой родственник, дед Лавр.
– Для того надо за стеной большие сараи строить, как для воинов. Там и перезимуют. Дома начинать ставить уже завтра. Чтобы за стену не вылезать, ставьте на торгах, перед церквами. Главное, чтобы было, где спать, да печь была, чтобы зимой грела. Кто подальше живет, пусть сам озаботится о лесном укрытии. В тайгу богдойцы не пойдут.
– Не выйдет, Кузнец, – проговорил Артемий. – Всех не приютим.
– А все там сидеть и не будут. Бабы, девки, дети, старики. А мужики, что покрепче, в помощь воинам пойдут. Землю свою защищать будем. Всем миром встанем. Вот, еще. Надо, чтобы в каждом городе, в каждом большом остроге, где народ собирается, по торгам рассказать людям про врага, что хочет нас побить и вольную жизнь нашу порушить. Пусть все понимают, что справимся только миром. И ты, отец Фома, не откажи нам в помощи. Людям скажи в церкви про нашу беду, про то, что не прятаться надо, а биться. Тогда и победим.
– Скажу, сын мой! И всему священству приамурскому накажу.
– Клим, теперь тебе. Нужно патроны раздать воинам со складов, винтовальные ружья новикам дать. В Албазин и Нерчинск патроны и снаряды отправить.
– А сколько? – спросил приказчик из Нерчинска.
– Сколько? Чтобы хватило на всё и про всё. Как закончим, идите на склады и берите, сколько понадобится.
– Трофим, как думаешь, сколько новиков соберем?
– Ну, тьма не наберется. Есть те, кто и ружье толком не знает. С них больше вреда будет, чем пользы. Считаю, что тысяч пять-шесть будет.
– А тех, кто никудышний, но крепкий? Таких сколь?
– Тоже сотен десять будет.
– Тоже дело. Никудышние будут засеки делать, мастерам в оружных мастерских помогать. Обед варить будут. Давайте прикинем, сколько у нас людей, сколько пушек и всего другого?
Тут заговорил Макар. Он у нас по воинским делам главный. Трофим у него в помощниках.
– Есть у нас двадцать три сотни казаков. Три сотни в Забайкалье стоят. Мало того: могут мунгалов и не задержать. В Албазине сейчас сотня. Думаю туда еще для опаски сотни три новиков отправить, как их маленько подтянем по ратным делам. В Кумарском остроге людей мало: стоит там пять десятков сменных из Благовещенска. Туда тоже бы подмогу нужно. По десятку стоит в Бурейском и Бирарском острогах. Три десятка в Уссурийском остроге, сотня в Косогорском. Того шесть сотен. Семь сотен стоит в Благовещенске и десять в Хабаровске.
Рассказал он про пушки, про пулеметы (кстати, слово прижилось, хотя говорили и «скорострелы»), про гранатометы. Рассказал про новые кирасы, которые легче и крепче прежних. Говорил долго и по существу. Когда закончил, народ впечатлился не меньше, чем от рассказа Степана. Мощную махину мы выстроили. Такой в Сибири, наверное, и нету ни у кого.
– Вот! – приговорил я. – С такими силами и труса праздновать?! А что у нас с припасами?
Третьяк кивнул на Гришку. Тот встал, поклонился и начал.
– С припасами у нас есть много. В амбарах по городам есть тридцать тысяци пудов зерна. Столько есть бобов и гороха. Есть хлебные запасы в каждом остроге. Будет новый уразай. Есть копченый свинья. Много. Тысяци тусы. Есть картошка. Тоже много. Не сцитал. Но город три месяц есть мозет. Есть триста бочек отвара, цтобы цинга не было зимой. Запасы хватит на год или два, если совсем сеять не будем. Порох есть. И новый делают. Патрон делают. Всё хорошо, Кузнец.
– И то добро! – подвел итог я. – Сил у нас хватает. Потому не по крепостям сидеть будем, а воевать иначе. Ждать того Лантаня тоже не будем. Сами ударим. Вот что мы сделаем…

Глава 5. Зимняя война

И всё Кузнецу неймется. Всё у него не как у людей. Осенью люди урожай собирают, запасы на зиму делают, потом свадьбы играют. А зиму честной народ на печке лежит, в окошко на снега смотрит. Выходит из дома разве только скотину покормить или до нужного сарая. Так жили родители Макара, так жил и сам он. И чем плохо?
Не воюют люди зимой. Ну, пришел бы богдоец по весне. Его бы пушками и постреляли. Правда, говорят у них тоже пушки, но наши-то в два раза дальше бьют. Просто не подпустили бы. А если не сдюжим, так в осаду сядем. Все так делают. Запасы есть, воев хватает. Еще и новики. Отобьемся, даст Бог. И тут Кузнец прав. Поля и деревеньки пожгут, дороги, мельницы порушат. Жалко очень. Но так испокон века заведено.
А Кузнец иначе решил. Первое дело придумали они с Климом какие-то мины – такая бомба на веревках между кустами или деревьями. Как заденешь такую веревку, бомба и взрывается. А бомба та картечью чиненная. Шагов на десять или пятнадцать всё сметает.
И как новики подошли, отправил он три сотни обученных тем минам людей на Шилку. Приказал им весной ставить их по тем местам, где конница может пройти. А чтобы раньше времени их не заметили, учил их скрывать в траве или еще как. Ну, это дело доброе. Может, и вовсе отпугнет табунщиков. С теми новиками отправил он в Нерчинск и три новые пушки, одну трубу, чтобы гранаты метать шагов на двести, огненный запас отправил.
Потом еще сотню послал теми бомбами проход у Кумары-реки перегородить. Да не просто, а в три ряда. Тоже мудро. Один там по тропке проскользнет, коли тропку знает. А войско никак не пройдет. За те дела Клим и Трофим отвечали.
Построили еще осенью и дома для крестьян, что в город пришли после жатвы. Тут Третьяк отличились и Гришка. Тесновато там, конечно, вышло. Только в тесноте, да не в обиде. Мужиков в новики сразу определили, учить стали. Тут опять Трофим службу служил.
Макар в то время, конечно, не на печи лежал. Казаков тоже учил. Самые лучшие три сотни, которые Кузнец назвал новым словом «спецназ». Вроде как означает «особые воины». Те и правда были особыми. Стреляли лучше других, с пулеметом умели обращаться, с ножом, с кинжалом. Могли и пикой шерудить не хуже пешцев. Умели они засады устраивать, стражников тихо убивать, пленных брать, ходить по лесу, чтобы веточка не хрустнула. Кузнец сам их особому мордобою учил. Учить-то и Макар учил, но ночевал дома, с любезной своей женой-хозяюшкой.
А тут осень поздняя, считай зима. Кузнец и послал их за реку. И не погулять, а сжечь все остроги с запасом, что богдойцы построили, малые отряды уничтожать, жизни богдойцам спокойной не давать. Пошло их пять сотен. Три сотни «особых», сотня с огненным боем – пушки легкие, пулемет, мины эти самые. И сотня таких казаков, что взрывать хорошо умели. Припасов взяли изрядно. Перевезли шубы, шапки, лыжи, чтобы передвигаться зимой. Переправились на другой берег ночью у Благовещенска. Уже шуга по Амуру пошла. Но вроде бы ладно.
Эх, грехи мои тяжкие. Пойдем богдойские городки жечь.

* * *

Наместник и защитник Севера, фудутун Маньчжурии и Монголии, удостоенный императором звания «верный и почтительный», Лантань сын Абахая сидел в Гиринском дворце в самом отвратительном настроении. Во дворце, возведенном в лучших традициях Поднебесной, но оказавшемся далеко на севере, было промозгло. Поставленные в комнате жаровни согревали воздух, но по углам жался холод. Однако плохое настроение полководца и доверенного человека императора было связано совсем не с холодом.
Он не понимал того, что происходит. Он всё сделал правильно. Перекрыл все дороги, ведущие в земли обезумевших в своей гордыне варваров. Запретил подданным Золотой империи торговать с ними. Был построен флот, на который весной должны были загрузиться непобедимые ниру синего с каймой знамени, корейские стрелки, и карающим мечом пройти по землям, захваченным длинноносыми.
Одновременно конные отряды новых маньчжуров, переселенных с Хэйлунцзян, которую лоча называют Амур, нанесут удар через долину реки Хумархэ. Пойдут в набег отряды монгольских данников империи, едва просохнут дороги. Так уже к лету от бунтовщиков не останется и следа, а на реке Черного Дракона воцарится небесный порядок. Чтобы отряды ни в чем не нуждались, вдоль всего пути следования армии были построены укрепленные магазины с едой и военным запасом.
Он ясно дал понять варварам, что их спасет только покорность. В том, что варвары пребывают в страхе перед гневом Сына Неба, запираются в своих крепостях, пытаются побороть панику, он не сомневался. Так было всегда. Только ойраты осмеливались бросить вызов могуществу Цин. Но и их сломит мощь восьмизнаменной армии. Потому и важно, чтобы в тылу этой армии было спокойствие.
Фудутун знал по рассказам молодого Бахая, что ружья русских бьют дальше, чем ружья воинов империи, а пушки сильнее. Это может создать трудности. Но удар с трех сторон, он был уверен, решит эту проблему. Да и новые пушки и ружья, купленные по приказу императора у тех лоча, что прибывали на кораблях, должны быть не хуже тех, которыми пользуются бунтовщики.
Но всё пошло не так. Еще летом стали исчезать разведчики. Просто исчезать. Из стана врага перестали поступать хоть какие-то вести. Последние известия, полученные от соглядатаев, тоже были не вполне обычными. Лоча спокойно собирали урожай. Торговали с купцами из стран Запада. Отправленный на малом корабле в их город Хабалык гонец с приказом о выражении покорности тоже пропал. Могли ли лоча уничтожить их всех? Получается, что могли. Теперь приходилось только гадать о том, что делает враг.
Но настоящие беды начались, когда по реке поплыли льдины, а на землю лег снег. Любой полководец знает, что в это время люди не воюют. По глубокому снегу не пройдет конница, завязнет пехота. Зимний холод сделает ночевку в лесу способом казни. Но лоча всё делали так, как противно небесному порядку. Они были не благородными воинами, с которыми возможен честный бой, а разбойниками.
Пусть только река очистится ото льда и просохнут дороги. Они заплатят за всё. А счет лоча рос. Едва ли не каждый день стали поступать известия о разорении того или иного укрепления с запасом. Их просто сжигали. Сами же лоча, совершив свое грязное дело, трусливо прятались. Воины Поднебесной просто не успевали за ними по снегу.
Сегодня пришла самая скверная новость за всё время. В крепости Айгун, откуда должно было начаться наступление на лоча, сгорели все склады с припасами, да и не только они.
Лантань в ярости смял свиток драгоценной рисовой бумаги.

* * *

Макар смотрел на огромную богдойскую крепость. Точнее, на громаду, которая с трудом просматривалась в свете звезд. Сейчас там пятерка разведчиков с его сыном, Алешкой. К крепости подходили уже почти ночью. Оно и понятно, днем-то первый острожек с припасами мы взяли, что пряник у мальца отобрали. Стояло там меньше десятка каких-то бедолаг. Как пальнули, так они и разбежались. Мы взяли то, что было легко тащить. Пшено богдойское взяли, из него каши хорошие выходят. Остальное пожгли.
Так и потом было. Только богдойцев в охране стало больше. Ну, мы тоже не лыком шиты. Подходили ночью, охранников брали в ножи, остальных резали сонных. Если те уже были настороже, забрасывали их ручными бомбами. Острожки жгли. Потом быстро уходили в лес. Ищи нас в сопках. Богдойцы, конечно, искали. Целые сотни слали. Только мы по ходу стали растяжки оставлять. Очень оно на них хорошо действует.
Так и гуляли мы по чужой стороне аж до самых холодов. В лагере, который в самых зарослях да неудоби спрятали, ждали нас теплые землянки, отдых. Раз в седьмицу в условленном месте на берегу Амура наш человек костер жег: дескать, всё хорошо у нас. А с нашего берега тоже костер – поняли. Пару раз по льду отводили пленника важного, ну там платье богатое или что. Может, каты в городе заставят его что полезное сказать.
Только раз за уже, считай, месяц на засаду нарвались. Наши шли малый острожек жечь. Знамо дело, не все шли. Три десятка я на то дело отправил. Вел их молодой десятник Никита. А там богдойцы, едва не сотня. И с пищалями все. Хорошо, что Никита дозорных выслал. Богдойцы по ним и выпалили. Одного казака насмерть побило, другого в плечо сильно ранило.
Наши давай в них из пищалей садить, бомбами закидывать. Те тоже пуляли. Только наши винтовки куда точнее бьют, да и сотни у нас «особые». Побили, разогнали тогда почти всех засадников. Но и сами одного убитого и семь раненых потеряли.
В ту ночь перевезли всех бедолаг на большую землю. И того казака, что насмерть побило, отвезли. Пусть поп его отпоет и похоронят, как у людей принято.
С тех пор я и велел всем хорониться. Даже на самый маленький острог открыто не переть. А тут не острожек – крепость стоит. Больше чем хабаровская. Только не из бревен, а из глины. Крепкие стены или нет, в темноте не разберешь.
Макар стал ходить по кромке леса. Два шага в одну сторону, два в другую. Сын всё-таки, первенец. Так он и переживал, пока не послышался шорох: разведчики вернулись.
Собрали всех командиров сотен. Говорил Алешка.
– Там, батя, стены – смех один. Старые все. Они их только начали чинить. А длиной-то они по одной стороне, считай, шагов с три сотни. Не, больше там. Сотен пять шагов. Вот. Там мы нашли пять – нет, шесть – мест, где легко подняться можно. А сторожа совсем не бдят. Я с Кирькой поднялся. Потом по городу прошли. Могли бы и так подпалить. Но побоялись, что всё не успеем одни. Склады там есть. Новые анбары стоят. Те из дерева. Они у той стены, что на реку выходит. Это через весь город идти надо. Хотя… С той стороны тоже лаз есть. Только тогда город обойти нужно будет. А еще там старые анбары. Возле них тоже стража есть. В посередине у них дом для воев. Не ведаю, сколько их там, но поместить можно сотню, а то и две.
– Добро, – сказал я сыну как не родному, а просто казаку. Нечего мальца баловать. Хотя сходил он ладно и узнал много. – Давайте теперь говорить, как дело делать будем.
– Что говорить? – сказал старший из сотников, Кузьма. – Полезем ночью да и сожжем всё к ляхам.
– То верно, но не всё. Слушай сюда.
– Говори, атаман.
– Пойдут не все. Не толпой пойдут, а по лазам. На каждый лаз по два десятка. Алешка, покажешь, где они.
– Покажу, батя.
– Добро. И не кучей в лаз полезете, а с бережением. Сначала дозор. Коли там сторожа, то в ножи их. Потом первый десяток. За ним, коли всё хорошо, второй. Учуяли?
– Понятно, Макар, – опять проговорил Кузьма. – Дальше как?
– А дальше… Сколько там анбаров, Алешка?
– Четыре деревянных и два земляных, только земляные больно здоровы.
– Вот. На деревянные анбары пойдет по десятку. Один анбар – один десяток. Сторожей в ножи, анбары жечь. Да так, чтобы и зернышка не осталось. На земляные пойдут два десятка: один снаружи сторожит, второй внутри жжет. Масла довольно?
– Хватает, – усмехнулся молодой сотник.
– Добро. А остальные пойдут к казарме. Только тихо. Дверь там подоприте да внутрь бомбы покидайте. Пяток казаков оставьте снаружи. Ежели из окон полезут – стреляйте.
– Доброе дело выходит, атаман.
– Доброе. Как дело сделайте – сразу уходите. Мы, когда увидим, что огонь поднимается, еще чуток выждем и начнем по крепости из пушек садить и бомбы метать. Потом и сами уйдем. Встретимся возле поляны, где в середке кедр большой. Видели?
– Видели.
– Тогда за дело. У нас еще полночи осталось. Чтобы до света успели.
Получилось ладно. Когда уходили, в крепости всё горело. Ну как, почти всё и сгорело. Богдойцы выскакивали из крепости, только не за нами гнаться, а от огня сбежать. Конечно, земляной город не сгорит весь, как деревянный. Только чинить его долго придется. Ну, так нечего было к нам лезть. Жили же мирно. Кому оно мешало?

* * *

Сотни, что ушли за Амур, веселились до самого конца февраля. Я вел подсчет их похождений. По отпискам Макара выходило, что полностью сожжено двенадцать городков с припасами. Сожжена большая крепость Айгун, сидевшая на Амуре, как бельмо в глазу. По его словам выходило, что выведена из строя чуть не тысяча богдойских воев. Скорее всего, это не знаменные роты: их бы на охрану городков не поставили, да и поменьше там потерь было. Но тоже неплохо.
Главное же, враг теперь будет уязвим. Пополнить припасы в летнюю кампанию он не сможет. Может быть, вообще отложит на год. Было бы неплохо. Есть у меня пара задумок.
Да и не только острожки с припасами уничтожали наши сотни. Получилось вполне боеспособное партизанское соединение. Ни один отряд богдойцев числом меньше сотни, выехав от Ивового палисада в сторону Амура, не чувствовал себя в безопасности. Наши умельцы уничтожали малые отряды врага, устраивали засады на большие. От облав, которые богдойцы пытались устроить на них, уходили, используя лыжи и более совершенное оружие.
Нападали они и на караваны с продовольствием, идущие в Гирин или Нингуту. Бомбы на растяжках стали ночным кошмаром маньчжуров. Одним словом, повоевали знатно. На исходе февраля по льду Амура сотни Макара перебрались на нашу сторону, оставив на память о себе кучи растяжек на дорогах.
По сведениям наших разведчиков, которые, пользуясь неразберихой и паникой на заставах, опять начали поставлять инфу, богдойское начальство выло от гнева. Из дворца наместника в Гирине постоянно вылетали какие-то ошалевшие гонцы, выбегали и забегали чиновники с испуганными лицами. В городе шептались, что Лантань послал гонца с просьбой прислать ему еще тысячу знаменных воинов и караваны с провиантом, фуражом, боеприпасами.
Пока же он бушевал, как ни странно, наша жизнь шла своим чередом. В городах стало немного теснее, но не настолько, чтобы вызвать недовольство. За зиму мои молодцы подготовили еще пять тысяч вполне приличных и слаженных бойцов. Казна была полной, хотя и пополнялась медленнее по причине выпадения доходов от торговли с империей. Золотые и серебряные рудники поставляли металл, хотя и меньше. Нашествие маньчжуров могло начаться в любой момент.
Поскольку озимое не сеяли, после совещания решили выше по Зее посеять яровое, посадить картошки побольше. Ничего, проживем. Три сотни сильных мужчин со всеми нашими плугами и сеялками, на лучших лошадях, пахали столько, сколько могли запахать. Приходилось выжигать тайгу, расчищать участки – адова работа. В результате вспахали почти тысячу десятин нови под пшеницу, столько же под картофель. Но сажать еще рано. Сажать картофель взялись бабы и девки, тоже помощь огромная. Пока будущие кузнецы продовольственной безопасности обживались на новом месте.
Был уже апрель. Весна в этом году пришла ранняя, за все годы в Приамурье такой не припомню. Солнце начинало даже припекать в полдень. На деревьях набухли почки, вот-вот проклюнутся листы, по земле уже пробивалась трава. Дороги почти высохли. Но от маньчжуров вестей не было. Хотелось верить, что в этом году войны не будет. А может, ее и совсем не будет? И всё же, как ни грела меня эта мысль, к войне мы готовились.
Подготовленные взрывники продолжали минировать все опасные направления. На Сунгари установили наплывной мост, который перегородил реку, вполне простреливаемую пушками и пулеметами из Косогорского острога. По Амуру ставили сигнальные вышки с тем, чтобы костром можно было сообщить о нападении, вызвать подкрепление.
Чтобы подростки не скучали, их тоже решили привлечь к общему делу. На складах оставался запас самострелов с системой механического взвода. Такой самострел легко взвела бы женщина или парнишка лет двенадцати. Раздали их малышне, поучили немного. Они даже попадали с двух десятков шагов в цель. Теперь они гордо стояли на стенах вместе со взрослыми дозорными, ходили в дозор вдоль реки близ городов.
Малышню лет семи-десяти отправили помогать женщинам высаживать картошку. И не надо думать, что я такой любитель эксплуатировать детский труд. Просто в это время мальчик семи лет – уже работник. В праздности сидеть не обучен.
Моя Люда тоже нашла себе дело. Вспомнив школу деда Лавра, она бросилась организовывать что-то типа госпиталя. Сегодня там уже лечились казаки, раненные в походе за Амур. Дел хватало всем.
Но пока еще был мир, мы старались каждый весенний вечер проводить вместе. Часто просто шли вдвоем вдоль реки или по краю леса у города. Если холодало (всё же апрель – еще неуверенная весна), сидели в горнице, смотрели на реку, говорили или просто держались за руки.
То, что годочков нам было уже совсем не мало, а по здешним представлениям, так и вовсе много, на наших отношениях не особенно сказывалось. Точнее, я надеялся, что оно так. По крайней мере, Людка из реконструкторши с прибабахом превратилась в настоящую жену – добрую, любящую. Другой мне не надо. А то невероятное событие, что довелось пережить нам обоим, связывало сильнее, чем иная цепь.
Апрель заканчивался, начинался май – мой самый любимый месяц в году. В этот вечер всё было как специально. Мы с Людкой постояли на стене над утесом, полюбовались на Амур. Потом, когда повисли сумерки, прошли по городу. Народ уже располагался на отдых. Мы тоже неторопливо шли к родному, действительно родному дому.
Было немножко грустно, что в доме нас стало меньше. Андрейка сидел приказным в Косогорском остроге. Был серьезным. Казаки его уважали не только за меня, он и сам по себе был парень не промах. Машка долго отбивалась от женихов, но в прошлом годе нашла своего любого. Сыграли свадьбу. Теперь к нам только в гости заглядывает, внука приводит.
С мужем вроде бы живут ладно. Но наш дом остался нашим домом, а наш город – нашим городом.
Мы шли пешком. Важные воеводские колымаги меня никогда не впечатляли. На коне еще куда ни шло, а в возке пусть инвалиды ездят. Люди вокруг здоровались. Кажется, я не погряз во власти, как в дерьме. Хотя кто его знает. Но хочется верить, что остался человеком.
Так мы и шли неторопливо к дому. Дом наш – всё же воевода живет – стоял на площади, между церковью и приказной избой.
Уже возле самой церкви я услышал топот, а потом и крик:
– Кузнец!
Я обернулся. Ко мне бежал Трофим. Я двинулся навстречу. Явно что-то случилось. Собственно, чего гадать. Случиться могло только одно. Но надежда теплилась.
– Что случилось, Трофим?
– Богдойцы! Вестник из Косогорского острога!
Одно слово всколыхнуло всё. Только миг казалось, будет еще один светлый вечер, но слово прозвучало. Мирная жизнь кончилась. Война!

Глава 6. Нашествие

Лантань смотрел вперед, на далекую дымку у горизонта, где находилась река Хэйлунцзян. Где-то там засели в своих крепостях проклятые русские. Карающий меч еще не вынут из ножен, а среди подданных империи уже такие потери. За зиму больше полутысячи воинов покинули этот мир. Хорошо, что это были не маньчжуры, а данники. Но они тоже могли идти в бой. Теперь не пойдут. Сожжены тысячи му хлеба, бобов, риса. Взорваны запасы пороха. Он, Лантань, был вынужден написать в Пекин послание с просьбой о помощи. В противном случае не удалось бы и в этом году выступить.
Всю зиму на верфях Гирина и Нингуты строили корабли. Теперь он вел пять тысяч отличных воинов, из них тысяча стрелков. На отдельном корабле везли шестьдесят пушек, которые будут рушить стены варварских крепостей. Но опять не всё в порядке.
Караван уже выплывал на середину реки, когда по суше их догнал гонец с дурной вестью. Одна ветвь плана фудутуна засохла. Монголы не пошли в набег на русские остроги. Точнее, в набег они пошли. Как и было обозначено в его приказе, три тысячи всадников шли двумя волнами.
Но первая волна нарвалась на страшные устройства русских, которые взрывались на земле, выжигая всё на десять шагов. Таких устройств было много. Потеряв несколько сотен всадников, причем самых могучих багатуров, которые шли впереди войска, монголы бросились назад. Вторая волна попыталась проскочить в другом месте, но там их ждали страшные пушки русских. Эта волна тоже повернула назад.
Теперь останутся только два удара. От руин Айгуна ударит отряд амбаня Бахая. Три тысяч новых маньчжуров – не очень большая сила. Но с ними будут и три роты стрелков-наемников, будут три новых пушки. Они должны взять вторую русскую крепость. Река там неширока. Переправа на лодках – и карающий меч обрушится на головы русских. Много сил там быть не должно. Наверняка большую часть они стянули к столице. Их главная крепость Хабалык и станет для них западней и могилой.
Осторожный Лантань не стал нестись к Амуру. Как только стало темнеть, он приказал пристать к берегу, но лагерь не разбивать. Три корабля он отправил вниз по Сунгари на разведку. Послал он и сто лучших воинов по берегу. Лантань знал, что на правом берегу стоит русская крепость, потому воины шли по противоположной стороне. Узнают не меньше, а на засаду русских не нарвутся.

* * *

Приказной Косогорского острога Андрей Онуфриевич (именно так он величал себя) стоял на стене, откуда просматривалась погружающаяся в вечерние сумерки река Шингола. Едва заметной лентой реку перерезал деревянный настил на сцепленных цепями лодках. Конечно, прорвать такой можно, но времени на то затратят изрядно. А пушки в крепости совсем не для красивости стоят. Новые винтовальные пушки реку от берега до берега простреливают.
– Приказной, – вдруг окликнул его сторож, показывая, – смотри!
По реке шли три судна. Не наши суда. До настила им было еще далеко, но шли ходко. Пусть для богдойцев прокладывают.
– Поднимай народ, – бросил Андрей. – И пусть гонца к батюшке отправят.
Сторож убежал, а приказной кликнул второго дозорного и встал к пушке. Потопить их, наверное, можно: не так еще темно. Только хорошо бы их захватить как-нибудь тихо.
– А что, братья, может, поплывем тихо на лодках к богдойцам да возьмем их в топоры?
– А не побьют нас с кораблей?
– Коли тихо подойдем, то и не побьют.
Собрались и стали с бережением спускаться к лодкам. Когда уже охотники были готовы пуститься к богдойским бусам, положение на реке резко изменилось.
Один из кораблей развернулся и стал быстро уходить вверх по реке, а линия лодок вдруг распалась и стала отходить от противоположного берега. Что-то полыхнуло, часть лодок и настилов вспыхнули. Теперь все три корабля богдойцев убегали вверх по Шинголе.
– Быстро всем в крепость! – закричал Андрей. – Обдурили нас богдойцы. Ты, Семен, бегом на лодку и в Хабаровск. Скоро войско богдойское повалит, пусть готовят встречу.
Казаки побежали к острогу. На стены к тому времени высыпала уже вся сотня, что здесь стояла.
– Давайте пушки готовьте, пищали. Скоро будет бой.
Казаки встали к орудиям, к бойницам. Сколько ни готовься к войне, а в такую минуту унять волнение трудно. Потянулись минуты ожидания. Гонец в Хабаровск ушел. Выставили и секреты по берегу.
Довольно долго было тихо. На реке темнело. Только сполохи от догорающего настила освещали водную гладь. Еще немного, и темнота будет такая, что точно не прицелишься. Хорошо если корабли врага разглядишь. Прорвутся, гады, ей-ей, прорвутся! Ничего, удержим их, сколько сможем, а там отец что-нибудь придумает. Он всегда придумывает.
Стемнело. Хорошо, что небо у нас, на Амуре, почти всегда чистое. Отец рассказывал, что в других местах по все дни тучи висят. А здесь ночью небо звездное. Правда, луны сегодня нет. Ну, ничего, что-то видно, уже хорошо. Богдойское войско же не три корабля.

* * *

Весть о богдойцах пришла поздно вечером, да не одна. Через час после первого гонца прибыл второй. Первый рассказал о трех кораблях на Шинголе-реке, то есть на Сунгари. Это было неприятно, но ожидаемо. А вот второй гонец наделал шума в узких кругах. Богдойцы смогли расцепить и сжечь настил на реке. Теперь путь в Амур свободен. Это сильно меняло планы.
Срочно подняли пять сотен казаков, загрузили на корабли с пушками, поставили на них три пулемета, два гранатомета – словом всё, что было под рукой. Корабли вышли к впадению Сунгари в Амур. Понятно, сразу же отправили весть в Благовещенск и по всем острогам.
Место казаков в городе заняли новики – где-то больше десяти сотен. Оставшиеся пять сотен казаков вышли на конях берегом. Попробуем уже в Амуре богдойцев потрепать. Корабли у нас для того времени очень даже продвинутые. Не фрегаты, не галеоны, но для речных судов довольно большие. На каждом по несколько пушек установлено. А на двух флагманах и вовсе по десятку. Если в ряд выстроятся, то выйдет бортовой залп в шестнадцать пушек. С берега тоже добавят. Бог даст, остановим. Ну и Андрейка их просто так не пропустит. По крайней мере, так хотелось верить.
Я пошел берегом. Всё же не морская у меня душа. Не люблю, когда под ногами не твердо. Понятно, что в Сибири реки – главные дороги. Но одно дело – нужно идти, а другое – люблю. А коли есть выбор, то лучше по земле.
Темно-то как. То есть что-то видно, но меж островов затеряться совсем не сложно. Разминемся, а богдойцы к Хабаровску пойдут. Там тоже не пусто. Новики, конечно, не то что казаки, но тоже сибиряки, себя в обиду не дадут. И пушки там остались, и пулеметы есть. Прорвемся!

* * *

Андрей не отводил глаз от реки. Сейчас, сейчас появятся. Не пропустить бы. Но корабли врага появились неожиданно. Вроде бы на миг прикрыл уставшие от напряженного вглядывания в полутьму глаза, а по реке уже движется темная масса богдойских кораблей. Ох, идут. А до света еще целая стража. Успеет ли батюшка? Вроде бы гонца уже давно отправили. Но кто ж его знает? Тут надо самим повоевать.
Не успел еще Андрей дать команду на стрельбу, как ночь разорвало взрывами. Богдойцы начали обстрел крепости первыми. Пушки у них были не сравнить с прежними. Хоть пробить сильные стены они не могли, да и точность при стрельбе была слабой, но крепостным пушкарям глаза слепило. Порой пушкарей обдавало облаком щепок, отколовшихся от стен, осколками ядер.
Андрей дослал снаряд. Пушки были казнозарядные. Выстрелил. На миг уши заложило, хотя рот он успел открыть. Следом за ним ударили и остальные пушки. Залп вышел мощный.
На реке занялась пара кораблей. Хорошо, но мало. Время шло, стрелки просто не успевали задержать громаду, рвущуюся к Амуру.
– Давай еще! – закричал Андрей пушкарям.
Богдойцы часть кораблей поставили напротив крепости, стреляя из них по стенам. Не особо успешно, но стреляли. Казаки были вынуждены прятаться за стеной. Остальные же упорно шли по реке, всё ближе подходя к Амуру, где пушки из крепости их уже не достанут.
– Не спим! – уже совсем громко закричал молодой приказной. Сам подбежал к ящику со снарядами, схватил один и кинулся заряжать.
Остальные пушкари тоже зашевелились. Дали еще один залп. Занялось еще сколько-то кораблей. Потом еще один. Корабли горели, но основная масса уходила в Амур. Первые быстроходные бусы уже входили в новые воды. А богдойский заслон из десятка-другого кораблей горел, но продолжал обстреливать стены острога, заставляя медлить пушкарей.
Андрей снова зарядил пушку. Он воеводский сын, ему труса праздновать никак нельзя: казаки уважать не будут. И то смотрят косо: мол, двадцать только минуло, а уже приказной в целом остроге.
Выстрелил. Пожар на одном из отставших судов занялся знатный. В этот миг что-то сверкнуло, обожгло. Мир перевернулся и стал проваливаться в темноту.
– Андрейку Кузнецова сына побило! – закричал кто-то рядом.
Андрей с трудом отогнал пелену от глаз. Над ним сгрудились уже не отцовы, его ближники. С ними рос с измальства.
– Лошадь… лошадь, – с трудом выдавил он из себя.
– Потерпи, Андрейка! – почему-то шепотом проговорил дружок Глеб. – Сейчас знахарка острожная прибежит.
– Пушки лошадью тащите, – проговорил Андрей. – На Амур, на берег. Бате помогите.
Дружки переглянулись.
– Делайте. Я потерплю. – Он напряженно смотрел на дружков. – Делайте!
– Не переживай, Андрюха. Сейчас пойдем. Только знахарку дождемся.
Прибежала ученица деда Лавра, девка-знахарка. Захлопотала над Андреем, а парни, перенеся друга в избу, побежали исполнять его волю. Еще и не все вражеские корабли успели догореть у стен, когда три пушки поволокли по дороге на берег Амура.

* * *

Лишь только вернулись корабли разведки, Лантань приказал снова выйти в реку. И не просто так. Про крепость у выхода в Амур он знал, потому и не стал рваться сразу. Двадцать кораблей с трусливыми дючерами он поставил в прикрытие. Их задача – умереть, но дать пройти остальным судам со знаменными воинами и наемными стрелками. Лантань был воином и военачальником. Как воину ему было жалко своих, а дючеры, конечно, свои. Но военачальник должен уметь жертвовать, должен постоянно быть готовым удивить противника.
И сейчас, когда его отрядам нужно проскочить огненную горловину, у него было два плана. Про один знали все, а вот про другой – только самые близкие. Это было правильно. Лазутчики, дауры и прочая грязь под ногами маньчжуров не должны знать, куда обрушится их меч. Они должны бояться.
План сработал. В темноте армада успела проскочить из синих вод Сунгари в желтые воды реки Хэйлунцзян, скрыться от пушек за островами. Русские стреляли метко. Все корабли, которые он оставил для прикрытия, были сожжены. Спасти удалось только часть людей. Это была необходимая жертва.
Но когда флотилия уже устремилась к главному городу варваров, отступающую ночь разорвало со всех сторон. В утренних сумерках маньчжурский полководец сумел разглядеть ряд высоких и больших кораблей, немного похожих на суда лоча, которые прибывали по морю. Оттуда били пушки. Пушки били отовсюду: с реки, с обоих берегов. Сверху на суда обрушивались не стрелы, а бомбы.
Очень скоро Лантань понял, что даже если они смогут прорваться сквозь этот огненный мешок, сил на осаду крепости уже не останется. Нет, сил у него достаточно. Сейчас к другому городу русских уже устремился отряд данников, а за ними идет тысяча знаменных воинов. Это и было другим планом. Лантань быстро отдал команду. Русские смогли защитить свою столицу, но заплатит за это их второй город. А потом придет и черед Хабалыка. Повеление Сына Неба должно быть исполнено, Север должен стать безопасным.
Корабли имперских войск быстро разделились на две части. Одна, меньшая, часть продолжала биться, зато большая часть кораблей рванула в противоположном направлении, вверх по реке.
Русские не сразу поняли, куда направляются маньчжуры. Они, наверное, подумали, что враги пытаются вырваться обратно, потому и потеряли драгоценное время. Когда их пушки снова могли стрелять, более быстрые корабли маньчжуров уже вырвались из огненного мешка и уходили в сторону Благовещенска. На небе занималась новая весенняя заря. Небо не знает слез и крови.

* * *

Упустили. Как же мы так проморгали вариант, когда враги попросту повернут на Благовещенск? Ведь предполагал же такой выверт. Не зря говорят: сколько не готовься к войне, а получается сплошная импровизация. Да, потрепали их изрядно, думаю кораблей тридцать они здесь оставили. Только корабли у них теперь совсем не маленькие. Пересадили на оставшиеся и пошли. И ушли основные силы.
Очень хотелось сразу кинуться в погоню. Но наши корабли тяжелей. Да и пушки по берегу тянуть небыстро. Не успеем. Вот гонца сразу же к Тимофею отправили. У него в строю больше двух тысяч человек, пушек полтора десятка, пять пулеметов. Штук пять гранатометов тоже есть. Должен продержаться.
А мы тем временем ему сюрприз устроим. Лагерь разбили на берегу. В наше время там стоит село Ленинское. То есть в то время, где я родился. Сейчас здесь тоже село. Небольшое, дворов двадцать. У того села лагерь и поставили. Стали совет держать.
Решили, что в Хабаровске оставим пятьсот новиков и пятьсот казаков. Семьсот казаков и тысяча новиков пойдут к Благовещенску. С ними вся корабельная артиллерия. Она хоть и слабосильная, а многочисленная. Возьмем еще десяток пушек – настоящих, мощных. И десять гранатометов. Четыре пулемета возьмем. В Хабаровске только два останется. Ничего, врагов здесь не предвидится.
Отправили голубиную почту в Албазин и Нерчинск. Оттуда две с половиной сотни казаков и пятьсот новиков при трех пушках, трех гранатометах и одном пулемете тоже пойдут к Благовещенску. Теперь главное, чтобы Тимоха удержался.
Когда уже начались сборы, подбежал знакомый парнишка, Андрея дружок.
– Дядя Кузнец, – как-то совсем не по-военному проговорил он.
– Чего тебе, племяш?
– Там, это… Андрейку…
– Что с Андреем?! – схватил я паренька за грудки.
– Живой он, Онуфрий Степанович! – с трудом вырвался он. – Только пораненный сильно. Он в крепости остался.
Я только успел крикнуть Климу, чтоб готовил людей. Потом бросился к реке, прыгнул в первый попавшийся челнок и поплыл – медленно, очень медленно – к крепости. Было чувство, что как я ни тороплюсь, а челнок стоит на месте.
Я как заклинание постоянно повторял: «Хоть бы он был живой! Хоть бы он был жив!» Почему-то в голове не укладывалось, что мой мальчик будет убит или ранен. Головой я понимал, что так уж складывается наша жизнь, что воевать и гибнуть – наши профессиональные риски. Но только не Андрейка. Пот заливал глаза, руки саднило от весел. А перед глазами был не взрослый казак, воин, а розовощекий подросток с упрямым взглядом. Нет! Это не может быть с ним.
Наконец лодка ткнулась в берег. Рванул в гору. Эх, оно уже не просто в мои годы. Бегом бросился по дороге. Опять очень медленно. Всё медленно. Ворота медленно открылись. Не задумываясь о воеводском достоинстве, побежал в домик, где лежали раненые.
Господи, как их много-то. И совсем молодые пацаны. В мое время они бы еще дурью маялись, первые романы с девками крутили, к первой сессии бы готовились. А тут за землю гибнут.
В углу на нарах лежал Андрейка. Вдоль нар металась знахарка. Давала питье, прикладывала какие-то примочки, промакивала взмокшие лбы. Было видно, что девка падает с ног от усталости.
Подсел к Андрею. Парень дышал тяжело, спал. Во сне что-то шептал, кому-то что-то приказывал.
– Заснул он, Онуфрий Степанович, – проговорила девка. – Всё грустил, что вас подвел, богдойцев пропустил.
Я посмотрел на усталую знахарку.
– Ты, давай, милая, поди приляг. Только покажи мне, кого чем поить, и отдохни. А то рядом ляжешь, кто их целить будет?
– Ой, дядя Кузнец, я только чуть-чуть, в полглазика. Вот эта, зеленая, для Тихона и Васьки, которая как ржа – это для Петьки. А вашему Андрею и остальным только вот эту, без цвета, мутную. Она боль убивает.
Девка выскочила в соседнюю комнату. Я подошел к мальчишкам. Как же я так? Не смог их защитить. Зачем тогда всё это было? Беловодье?
Подошел к чернявому пареньку, вытер пот. Соседний парнишка стал что-то шептать, просить пить. Шут его знает, настой ему давать или воду. Дал настой. Видимо, правильно дал. Парень забылся.
Вдруг из Андрейкиного угла послышалось:
– Батя…
– Я, сынок! – подскочил я к сыну.
– Подвел я всех, батя.
– Что ты, сынок! Вы честно бились. Богдойцев потрепали. Теперь мы их дожмем.
– Батя, я не маленький. Не успокаивай. Я хотел быть как ты. Чтобы всё у меня выходило. А оно вот как.
– Помолчи, Андрейка. Всё у тебя выйдет. Знаешь, сколько у меня по молодости дури было. Через ту дурь я и здесь очутился.
– Батя… Только мамке не говори. Она плакать будет, мне то не надо.
Тут меня пробило: он же прощается!
– Ты мне это из головы выбрось! Поправишься – сам всё и расскажешь.
– Плохо мне, батя. В голове всё путается. Муть никак от глаз отогнать не выходит.
– Поправишься, сынок. Меня в твои годы как раз медведь подрал. Так я с тех пор кузнечное мастерство и освоил. Небось тебе дядька Макар рассказывал. Ты поспи. Сном все хвори выходят.
Я подал сыну настой. Он жадно выпил. Видно, болело сильно. Потом откинулся на лежанку. Кажется, заснул.
С тяжелым сердцем смотрел я на раненых парней. Одно дело знать, что погибло столько-то, ранено столько-то. А другое дело видеть, как мучаются. Около часа, я поил, помогал лечь поудобнее, вытирал чистой тряпицей лица.
Потом вернулась знахарка.
– Спасибо тебе, Онуфрий Степанович! Прости, что заставила тебя мою работу работать.
– Не болтай, девка! Я сам взялся. Ты лучше скажи: поправится мой Андрейка?
– Должен. Его ударило по голове сильно. Ребра помяло. Но нутро вроде бы целое.
– А ты про нутро откуда знаешь?
– Коли с нутром беда, кровь начинает выходить и изо рта, и из… – она покраснела.
– Понял. На том спасибо! Я тебе помощницу пришлю и хлопцев, чтобы, как можно будет, казаков в город перевезти.
– Я знаю, тебе идти надо. Враги на нашей земле, а ты наша всех главная надежа. Только обжились, а тут они. Дед Лавр говорил, что коли кто их и победит, то только ты. Иди. Мы все будем молиться за вас. А за сыном твоим как за братом пригляжу. Он же деда Лавра внук.
Я вышел. Было тошно, мутно как-то. И стыдно. На меня рассчитывают, надеются тысячи, уже считай, десятки тысяч людей. А я расклеился. Постепенно внутри разгоралась злость: на богдойцев, на этого их де Тревиля, но больше всего – на себя.
Обратная дорога уже не казалась медленной. Быстро передал про раненых, послал весточку домой. Про Андрея не сказал. Пусть правда сам матери и расскажет. Тем временем Макар заканчивал сборы. На прощание помолились да и пошли следом за ушедшими врагами. Едва ли мы отстали от них больше, чем на полтора дня пути.

* * *

Тимофей готовился к встрече гостей. Особых гостей, нежданных. По всей реке на день пути в скрытах затаились дозорные. На стене города стояли орудия, направленные на Амур и на Зею. Пристать можно хоть с той, хоть с другой стороны. По всем дорогам засеки и бомбы.
Как получили весточку от Кузнеца, спокойно мига ни сидели. Спорили только, защищать городскую стену или засесть в детинце. Решили стену защищать. Народу в городе, даже только оружного с новиками, было две тысячи человек. В крепость они просто не влезут. Баб, девок, детей и стариков решили пока спрятать в тех селах, что на реку не выходили. С ними отправили «младшую дружину» – малых пареньков с самострелами, да дедам ружья раздали. Остались только знахарки да жены, что мужей оставлять не захотели или кого мужи не смогли прогнать. Из дедов только дед Лавр.
Врага ждали со стороны Хабаровска. Но первыми прибежали гонцы с ближних схронов. На другом берегу показалось множество воинов. Они несут лодки и, похоже, будут переправляться. Это было совершенно лишним. Тут и тех, что от Кузнеца ушли, за глаза хватит, а нам еще подбрасывают.
Тимофей приказал взять два пулемета и установить их на реке, где ожидалась переправа. На всякий случай взяли и картечницу, которую Кузнец зовет гранатометом, да два десятка казаков в охрану. Всё это богатство тщательно припрятывалось за береговыми холмиками, прибрежными кустами.
Богдойцы не спешили. Они медленно собрались на том берегу. Было их очень много. Казаки забеспокоились: справятся ли? Но приказ был простой: задержать врага, не дать ему переправиться. Можно было ударить сразу. Но тогда богдойцы просто найдут другое место для переправы.
В середине реки был островок, на котором скапливались пришельцы. Они, пригибаясь, пробегали по острову, неся лодки на плечах. Потом снова усаживались в них уже с другой стороны островка. И вот, когда лодки отплыли от острова, – много лодок, столько казакам еще не доводилось видеть сразу – пулеметы ударили.
Амур у Благовещенска был не особенно широк, пули аккуратно долетали до противоположного берега. По лодкам же попадали и того проще. До русского берега доносились крики, люди падали в воду, на дно лодок. Кто-то пытался повернуть назад, кому-то это даже удавалось. Они скрывались на острове, падали на землю, опасаясь поднять голову.
Часть попыталась быстрее добраться до врага, чтобы вступить с ним в схватку честным железом, но пулеметы крошили людей и борта лодки. Когда враги подошли на расстояние трех сотен шагов, в дело включились винтовки. Казаки били не залпами, а просто выбивали всех, кто был похож на командиров.
Теперь уже все лодки до единой повернули к спасительному островку. Правда, добрались далеко не все. Всё же этот пулемет из засады – страшная штука. Теперь на том берегу оставалось не больше двух сотен счастливчиков, которые не успели отправиться. Еще сотни три, не меньше, плыли по течению, уже не подавая признаков жизни, или лежали на дне, если были в панцире. Остальные залегли на островке.
Пулеметы замолчали: тратить дорогие пули попусту никто не собирался. Теперь положение вышло непонятное с двух сторон. Богдойцы не могли переправиться, а казаки не могли окончательно выгнать их с переправы.
Только когда богдойцы, прячась за холмиками на острове, стали обстреливать казаков из фитильных ружей и луков, казаки вспомнили про картечницу. Гранатомет зарядили и послали первый заряд навесом на остров. Не очень точно, но разлет большой, кого-то и приголубило картечью. После второго и третьего выстрела богдойцы, кто на лодках, кто вплавь, кинулись на другой берег. Опять ударил пулемет, подгоняя бегущих и падающих воинов. Потеряв едва не четверть своих, враги сбежали.
Казакам же пришла весточка, чтобы бежали быстрее в город: на реке показались корабли богдойцев. Тимофей понимал, что эти противники гораздо серьезнее. Пулеметы и гранатомет, с которыми прибежали казаки, защищавшие переправу, он поставил на пристани, самом слабозащищенном месте города. Там стену-то стали строить только в самые последние дни, раньше и незачем было.
Богдойцы попытались сходу пройти к пристани, но обстрел из пушек и гранатометов убедил их отойти. Войско богдойское высадилось ранее со стороны Зеи – там, где пушки не доставали. Построили лагерь и попытались штурмовать.
Не тут-то было. Они не смогли пройти даже за минное ограждение, в три кольца опоясывающее город. Ох и сил на него потратили, но и польза оказалась изрядная. Это тебе не «чеснок». Взрывы бомб, установленных в самых удобных для атаки местах, разрывали сразу десяток богдойцев. Попытка врагов организовать обстрел стен города привела к артиллерийскому поединку, где русские пушки оказались сильнее и точнее.
Богдойцы отошли к своему лагерю. Было их больше, чем воинов у Тимофея, но не настолько, чтобы телами задавить. А вот если тому придется богдойский лагерь штурмовать, людей своих он положит много. Потому и сидели.
Но уже через три дня положение поменялось. Подошли корабли Кузнеца из Хабаровска. Большая часть его отряда встала с другой стороны от богдойского лагеря. Тоже построили засеку, выставили пушки. Малый отряд с пулеметами занял остров на Амуре. Кузнец опасался теперь, что враг уйдет из ловушки.
На другом берегу богдойцы опять стали появляться, но переправляться опасались. Когда богдойский воевода попробовал подвести туда корабли, по ним ударили пушки. Часть удалось перевезти, но еще два корабля были разбиты ядрами. А к следующему дню подошли отряды из Нерчинска и Албазина. Они встали со стороны, противоположной реке. Было их немного, но и рваться в тайгу богдойцам особого резона не было. Тем не менее русские срубили частокол, установили пушки и пулемет. Осажденные взяли осаждающих в осаду.

* * *

Если смотреть по числу, то богдойцев было немного больше. Только оружие наше и подготовка наших ребят сводили на нет это преимущество. Даже новики уже были вполне боевыми подразделениями.
Я отправил гонца к Тимофею, чтобы договориться об общих действиях. Хорошо бы выманить богдойцев из лагеря. Хотя всё же главное – принудить их к миру. Как бы я ни пыжился, разгромить империю не выйдет. А вот иметь их, пусть не в друзьях, но в торговых партнерах, было бы неплохо.
Поначалу, когда вспоминал Андрейку, побитых ребятишек, хотелось раздолбать этого Лантаня с его армией к чертям. Но потом остыл и включил голову. Канси соберет новую армию, сильнее этой. А потом, коли мы справимся, еще одну. Что же, всю жизнь воевать? Оно мне надо? Тут бы как-то хитрее сделать. Так, как с Шарходой вышло. Сделать «дай», сказав «на».
Пока же Лантань с его примерно пяти-шеститысячным отрядом был прочно заперт на берегу Зеи. Уйти мы ему не дадим. Так продолжалось больше недели. Богдойцы несколько раз пытались наступать. То шли кораблями к Амуру, где их встречали пушки и гранатометы, то опять пытались взять Благовещенск с тем же успехом. Наконец они просто заперлись в лагере.
Несколько раз казачки ловили гонцов, которых Лантань слал за реку. Не факт, что словили всех. Нужно было это как-то заканчивать. Я решил усилить причинение добра.
Наши пушки были раза в полтора дальнобойнее, чем у богдойцев. Этим и воспользовался. В течение суток мы садили по лагерю маньчжуров из всех орудий. Не прицельно, но много и, главное, постоянно. На следующий день Лантань прислал гонца с предложением о переговорах. Как говорится, что и требовалось доказать.

Глава 7. Мир

С Лантанем договорились относительно легко. Как и положено восточным людям, мы немножко поиграли. Он стал говорить о своих обидах, я о своих. Он стал требовать, чтобы русские ушли за Байкал и в Якутск, я стал качать права на Уссури и будущий Владивосток. Словом, пришлось немного позаниматься китайскими церемониями. Особо давить я не стал. Мне же ехать, а не шашечки. А чтобы ехать, стоит дать возможность другому сохранить морду лица.
После этого уже договорились влет. Для сохранения морды лица я продолжаю платить по пять сотен монет серебра в год. Их монеты покрупнее наших рублей. На рубли получалось больше шести сотен. Но оно тоже не критично. За это мои караваны могут торговать по всей Поднебесной. Договорились и о том, что граница между нами пройдет по Амуру и Уссури, то есть так, как оно сейчас есть.
Просил Лантань, чтобы в будущей войне с ойратами мы продали им свои пушки. Тут я уклончиво пообещал подумать. Лишиться своего технического превосходства мне очень не хотелось. Иди знай, как потом дела повернутся. Он это тоже понимал.
Неожиданно оказалось, что ни с нашей, ни с их стороны нет ужасных и злобных монстров. Сам же Лантань – просто маньчжурский рыцарь без страха и упрека. Верный, умный и смелый воин. По его словам, достоинства их императора куда круче, он – лишь бледная тень сияющего владыки. В этом я внутри себя позволил усомниться. Но только внутри. Комфортно так человеку жить – его право.
Пока мы переговаривались, отводили войска, пили и жрали на совместных пирах, в Пекин и в Москву летели вестники. Всё же отсутствие нормальных средств связи – это большой косяк.
Только через полгода на Амур прибыли те, кого государи уполномочили заключить мир. Прибыли государев стольник Федор Алексеевич Головин и дядя императора князь Сонготу. Прибыли не просто так. С князем шло до тысячи воинов знаменной армии и еще больше всяких слуг и прихвостней. С Головиным было не многим меньше: целый полк стрельцов, человек не менее пятисот, чуть не сотня всяких челядинцев.
Войска, ни те, ни другие я в Приамурье не пустил. Шуму было много, но, посмотрев на моих орлов, большие люди смирились. Имперцы оставили своих в лагере на Сунгари, а стрельцов я расквартировал в Нерчинске.
На переговорах игрища снова начались с первой цифры, с самого начала. Головин потребовал земли вплоть до Ивового палисада. Не говоря уже о том, что наших там не было отродясь, сил освоить эти земли у нас сейчас не хватало. В ответ Сонготу стал требовать ухода русских со «священной земли рода Айсинь Гёро». В реальной истории стороны долго ругались, ссорились, бряцали оружием. Здесь был разыгран облегченный вариант. Бряцать оружием Головину не давал я, а Сонготу смирял Лантань.
Несколько осложняли ситуацию европейские советники, столь любезные сердцу императора Канси. Все хотели какую-то свою выгоду поиметь. То пытались включить в статьи договора беспошлинное плавание и торговлю с Приамурьем для своих кораблей, то проход по России до самой Европы. Но Головин – красавец: быстренько эти дела пресекал.
Пытались сыграть на том, что русские «иноземных языков не ведают». Ага. Даже два раза. Гришка и его родственник, одевшиеся в лучшие китайские платья, какие я смог найти, лихо переводили с одного языка на другой. А среди челядинцев Головина были толмачи с итальянского и немецкого. Латынь и сам стольник знал круто. Я только челюсть руками придерживал, когда тот начинал на латыни коленца закручивать.
Словом, рядились долго, а пришли к тому же Нерчинскому мирному договору, только Приамурье теперь уже окончательно было русским. И торговля беспрепятственная, и беглых татей друг к другу не принимать, не жаловать. Этот пункт в прошлой истории был особенно труден, поскольку упирался в историю китайского князя Курбского, точнее даурского князя Гантимура.
В том варианте истории, который теперь уже не случится, по не совсем понятным причинам обласканный маньчжурами князь Гантимур перешел на русскую сторону. Думаю, он сделал не ту ставку во время соперничества регентов. Но этого было мало. Его впервые в русской истории принял не глава Сибирского приказа, а лично царь Федор Алексеевич, жаловал ему титул русского князя. Требования маньчжуров вернуть перебежчика теперь не могли быть выполнены.
Следом за Гантимуром пошла череда «измен» монгольских князей. Маньчжуры не на шутку всполошились. Накануне войны с грозными ойратами им такие приколы были совсем не интересны. Это и стало поводом для войны. Теперь главного камня преткновения не случилось. Гантимур со своей родней благополучно кочевал близ Ивового палисада. Причина проста. Я ему не мог простить нападения на Бекетова и русские остроги в Забайкалье. Он об этом прекрасно знал.
Короче говоря, всё получилось вполне душевно. Отдельным пунктом включили то, что с Джунгарским ханством, то бишь с ойратами, мы оружием торговать не будем. Вопросов нет. Не будем. Оно нам не сильно нужно.
И Головин здесь не стал возмущаться. Прибыл он от имени царевны Софьи. Положение у той было очень ненадежным. Потому и спесь его была более напоказ. Положено так, наверное, у дипломатов – честь государства блюсти. Я опять же совсем не против. В их играх я совсем не силен. По мне, проще было бы собраться, как нормальным мужикам, поляну накрыть да и договориться.
Кстати, сначала я решил, что торговля Пекина и Москвы для меня будет в минус. Не сам же буду торговать. Да и пошлины с государевых караванов не возьмешь. Но потом подумал иначе. Ездить-то через меня будут. Деньги здесь будут тратить. А главное, смогу я с этими караванами и свои товары отправлять, что в Поднебесную, что на Запад. И им хорошо, и мне хорошо.
Честно говоря, для меня эти все болталки были багетом к моей картине. Мне же нужно договориться, чтобы меня и мое Приамурье и сейчас, и впредь, и во веки веков из прекрасного далека с наганом в руке не «развивали». И не суть, будет это прекрасное далеко в Москве или в Пекине. Мне нигде не надо.
Тут я не знал, с какого конца подойти. И отдельно совсем быть мне не хотелось. Во-первых, это было неправильно. Мы шли сюда именно как представители России. Сильное Приамурье, которому не трахают мозги многочисленные Остапы Бендеры и прогрессивные менеджеры, могло стать не крепостью страны на Востоке, а ее главным торговым центром. А там, смотришь, и моя любимая Ордусь, Орда-Русь, выдуманная еще атаманом Григорием Семеновым, воплощенная в чудесной «Евразийской поэме», осуществится в реальности. Пришлось отдельно договариваться и с дядей императора князем Сонготу, и с будущим главой петровского МИДа, Федором Алексеевичем Головиным.
Наверное, ничего бы у меня не вышло, будь время хоть чуть-чуть другое. Но Россия после долгих десятилетий войн, бунтов, заговоров была усталой. Не просто очень, но чудовищно сильно были нужны деньги. Они, конечно, нужны всегда. Только бывают моменты, когда их нет от слова совсем. Сейчас был именно такой момент.
Потому мое предложение о двадцати тысячах золотом единовременно и десятине с приисков было встречено с пониманием. Московский гость, конечно, исполнил арию на тему, что всё народное – всё мое, в смысле государево. Я и не возражал. Но на мое счастье, был он дипломатом, значит человеком с головой, способным не только словеса плести, но и договариваться. Особенно если на словах ему никто и не возражает. Договорились на том, что воеводу даурской землицы и великой реки Амур не назначают из столицы, а выбирает казачий круг.
Почему нет. Про казачий круг я уже подумал. Будет что-то типа коллегии выборщиков. Мне эта фишка всегда нравилась. Квалифицированным выборщикам популистскую фигню закинуть гораздо труднее. Да и наехать на них проблематично: за ними люди стоят. Я не совсем наивная чукотская девушка, чтобы не предполагать, что это потом много раз будут пытаться поменять. И не только из Москвы. Честолюбцев хватает в любом месте и в любое время.
Потому покрутим мы и с советом выборных людей Приамурья. Будут они при воеводе и правительством, и одновременно кулаком, висящим над излишне властолюбивым затылком. А для того, чтобы из Москвы глупых идей не шло, нужны две вещи. Нужно быть сильным. Совсем не самым-самым. Достаточно того, чтобы здесь сил было больше, чем то, что сюда могут выслать для «наведения порядка».
И главное – всегда помнить, что Господь завещал делиться. Если страна у нас одна, и если к нам она матерью, а не мачехой, то и наши богатства должны ей в пользу быть. Может быть, приамурское золото избавит Россию от ужаса петровских реформ, от стона, крови, от звона кандального. А там… Как бог даст.
Для себя любимого я получал дворянство «по московскому списку», звание детей боярских получали мои ближники. Не уверен, что мне это сильно нужно. Но пусть будет. Типа мы тоже не лаптями щи хлебаем.
С маньчжурами, в смысле с дядюшкой императора, сошлись и того лучше. Я клялся блюсти и соблюдать и совсем не нарушать. За то получал, чтобы всем было весело, звание фудутуна Хэйлунцзянхэ. Другими словами, то же звание, что и воевода, только в маньчжурском варианте. Причем звание это является наследственным в моей семье, но с правом завещать его кому-то другому. Всё же в Срединной империи умеют красиво выйти из неудобного положения. Таким образом империя сохраняет морду лица. А мне дозволяется всё, что дозволяется наместнику и владетелю. О большем и мечтать грех.
Перед расставанием я закатил пир. И не просто пир. На столах – отдельно для нормальных людей, отдельно для начальства (сословное общество, мать его!) – были традиционно русские блюда: пироги, верченое мясо, осетрина, всякие разносолы, были и китайские блюда. И это не всё. Подали талу и сугудай, мясную солонину и прочую даурскую и эвенкийскую вкусность. И конечно, как вишенка на торте, подали блюда из картошки. Получилось и обильно, и экзотично. Причем для всех. Хочешь – ешь привычное, хочешь – пробуй чужое.
Питья было море, и не только алкогольного. Для любителей бражка, хлебное вино, даже дорогое виноградное. За мир не жалко. Было и не очень хмельное: квас, сбитень, чай. Хотелось, чтобы все ушли довольными.
На прощание далеким гостям преподнесли в дар изделия местной ювелирки и чеканки. Похоже, гостям понравилось. Во всяком случае, и Сонготу, и Головин заказали еще для подарков. А мне что? Мне только радость и удовольствие. Ну и доход, понятное дело. Как говорил мой друг Ерофей, без выгоды только медведь живет. Медведь, может быть, и живет, а в Приамурье любят жить широко, богато, вольно.

* * *

Так и живем. Ну как живем? Скорее, доживаем свое. Даже с того мира уже годы прошли. Но это тоже жизнь, и совсем не плохая.
Ерофей к тому времени, когда мир пришел в Приамурье, уже преставился. Его младший брат, Никифор, давно отошел от дел, жил в своем доме под Москвой. Торговлю нашу теперь вели Артемий и внук Ерофея, Егор. Хорошо вели, не подкопаешься. Себя не забывали, но иначе и быть не могло.
Я и мои ближники тоже уже люди немолодые. Куда там. Седьмой десяток идет, а кому-то уж и восьмой пошел. Через год после заключения мира собрали мы круг, выбрали нового воеводу. Я сам и предложил, а люди поддержали. Выбрали Алешку, Макарова сына. А что? Разумный парень, лихой казак. Люди его любят, уважают.
Мой Андрейка поправился. От раны только шрам остался, да заикаться он стал немного. Теперь он приказным в Благовещенске.
Мы уходим. Ушел в лучший мир Третьяк Ермолаев. Отпели и моего главного разведчика – Степана. Приходит время детей, даже внуков. Их уже четверо. Это у меня. Трое у Машки и один пока у Андрейки. Ну, он еще свое наверстает.
Приамурье живет на радость всем и в дружбе со всеми. Сами мы больше всякие художественные и механические штуки придумываем. Покупают их охотно. Даже не так – с руками отрывают. И украшения наши, сукно благовещенское идут лучше, чем флорентийские. Те еще довезти нужно. А наше – вот оно.
Часто мы только придумываем и собираем, а делают частями в империи. И нам выгодно: намного дешевле выходит, чем самим возиться. И имперцам выгодно: мастера заняты, подати платят.
Хлебом торгуем помаленьку. Правда, в последнее время стали пробовать другие культуры. И всякие бобы от китайцев для них же сажаем, и картошку. Иные умельцы даже виноград и арбузы умудряются выращивать. Но это не на продажу. Для себя.
Рудники наши работают. Только трудятся там наемные мастеровые, за хорошие деньги работают. Потому и трудятся не за страх, а за совесть. Десятина в казну идет. Остальное тоже не пылится. Что-то той же казне продаем, что-то идет на торговлю. Пока Софья сидит, хотя по истории ее уже Петр должен скинуть. Я всё надеюсь, может договорятся без драки. Люблю я, когда люди договариваются.
Хоть старость – время невеселое, но мне грех жаловаться. Конечно, весь день на кузне вкалывать или веслом махать я сейчас не смогу. Ну так от меня того никто и не требует. Живем с Людой тихо, спокойно. Дом наш остается открытым. Гости почти всегда. Но они как-то сами по себе. Наша же жизнь стала какой-то более замкнутой. Вроде бы всё, для чего тебя мать-природа создала, ты сделал, а теперь можешь чуть-чуть пожить в собственное удовольствие.
Мы часто гуляем, сидим на берегу Амура, смотрим, как расплавленный шар погружается в горящую ярким огнем вечернюю реку. Бывает, сидим в горнице с Макаром, Трофимом и Тимофеем, что уже тоже давно отошли от дел, вспоминаем ушедших товарищей, лихие дела прошедших лет. А бывает, что остаемся с Людой вдвоем в доме. Тогда разговоры невольно сворачивают на ту, уже безвозвратно канувшую в небытие жизнь, которая неожиданно прервалась в доме Инфиделя. Интересно было бы посмотреть, как там, что изменилось в будущем оттого, что мы наделали в прошлом. Да и изменилось ли что-нибудь?
В тот день мы отправились с Людой вдвоем. Недавно приезжали в гости дети с внуками. С одной стороны, радость большая, а с другой – понимаешь, что они уже сами по себе. Странное ощущение. И не только с детьми оно. Всё вокруг живет, движется, кипит. Как будто я когда-то задумал мое Приамурье, а теперь оно выросло. Я ему уже не нужен. Это не старческое брюзжание, не печаль по ушедшей молодости. Просто такая жизнь. Наверное, правильная жизнь.
Вот и шли мы с Людой, как положено пожилым супругам, рука об руку по краю леса. Говорили о нас, о детях, о далеком и уже забывающемся мире, откуда нас забросило сюда.
Вдруг под ложечкой засосало. Что-то не так было. Окрестности Хабаровска я помню, как свои пять пальцев. Всё здесь не то, что перехожено, а переползано, перекопано, перепахано. А этого места я не помню. Полянка светлая, а вокруг сосны стеной стоят. Глядь, а на поляну тигр огромный выходит. Смотрит так на нас внимательно. Потом рябь какая-то пошла. Глядь, он уже не тигр, а старик мой знакомый, который дух Амура. Людка в меня вцепилась: она ж его еще не видела. Я ее руку наглаживаю, успокаиваю.
– Привет! – говорю старику. – Давно не виделись.
– Что ж, привет и тебе! Ты оказался мудр и расторопен, – говорит он. – Твой путь здесь окончен. Теперь тебе пора домой.
Вот так шутки у деда. Хотя я сам сейчас такой же дед. Вот и в голове шумит. Ох, это не в голове. Мир перед глазами закрутился, изображение стало превращаться в какие-то сполохи, размываться. Наконец и вовсе исчезло. Похоже, теперь уже совсем всё. Хотя не жалко. Классную прожил жизнь.

Эпилог

Хабаровск, 2010 год от Рождества Христова 
– Андрей Владимирович! Андрей Владимирович! Что с вами? Врача вызвать?
Голоса звучали в голове всё настойчивее. Подождите, я что, уже не Онуфрий? И где мое Онежское озеро? С огромным трудом открыл глаза. Как интересно девки пляшут. Надо мной склонилось несколько довольно молодых лиц. В том числе вполне симпатичное женское лицо. Это уже интереснее. Похоже, это она предлагала врача. Прислушался к себе. Вроде бы отхожу, обойдусь без врача. Выждал еще немного и попробовал встать. Получилось.
Однако от увиденного стало еще интереснее. Мы стояли в довольно большом зале, а из окон его открывался вид… на Амурский мост. Тот самый, который на пятитысячной купюре. То есть что выходит? Я в башне архитектора. Только теперь она не руина. Интересно. Надо попробовать как-то включиться.
– Простите, дамы и господа! – произнес я уже не вполне привычные слова. – Я как-то выключился. Никак не могу сориентироваться.
– Андрей Владимирович! – опять завела песню молодая дама. – Вы, главное, не волнуйтесь. Это, наверное, от усталости. Я Даша. Это Максим Леонидович и Валера. Мы архитекторы, авторы проекта по строительству музея истории города в башне Инфиделя. Тут идея была в том, чтобы соединить культовое место в городе и прошлое города. Классно же?
– Да-да, конечно, – не особенно уверенно поддержал ее я.
– Вы не помните? Мы же с вами обсуждали. Здесь и концерты будут проходить, и выставки всякие. Сюда даже наш Хабаровский джазовый фестиваль, наверное, можно будет перенести. Хотя нет, для международного фестиваля места маловато. Но прослушивание здесь провести можно.
– Простите, – уже совсем неуверенно проговорил я. – Тут какая-то путаница. Я совсем не архитектор.
– Конечно, – удивленно подняв брови, вклинился бородатый Валерий. – Вы не архитектор. Вы инициатор и частично спонсор проекта. Точнее, ваши мастерские.
– Постойте. Какие мастерские?
– Андрей Владимирович! – проговорила Даша. – Наверное, давайте мы на сегодня закончим. Я отвезу Вас домой. А завтра мы созвонимся. Если вам станет получше, мы продолжим осмотр. Хорошо?
– Да. Похоже, что это будет разумно. Извините, друзья. Что-то действительно случилось.
– Мы понимаем, – веско сказал Максим Леонидович, мужчина лет тридцати пяти – сорока. – Думаю, всё-таки стоит вызвать врача.
Я спустился по лестнице, влекомый моей очаровательной проводницей. Да, домик отгрохали милый. Что-то в нём осталось от той башни Инфиделя, которую мы покинули целую жизнь назад, но одновременно это была совершенно не руинка, а вполне представительное здание, напоминающее строения в центре города. Те же элементы русского стиля в его понимании приамурских людей XIX века.
Зато окружающий ландшафт был едва узнаваемым. Мешанина халуп частного сектора и домов новых русских исчезла. Вдоль вполне комфортабельной дороги стояли невысокие одно- и двухэтажные особнячки. Не обнаружилось брежневок-десятиэтажек на горизонте. А ведь на моей памяти именно такими домами был застроен район, носящий гордое имя Депо-2, бывший прежде пустырем с поэтическим названием Семь ветров. Стекла и бетона было до обидного мало, зато было много зелени.
– Андрей Владимирович! Давайте в вашей машине. Только я за руль вас в таком состоянии не пущу.
– Хорошо.
Я не сопротивлялся, поскольку был ни одного раза не уверен, что найду, где мое жилье в этом Хабаровске. Сели в машину. Блин, у меня была нормальная Toyota. Куда дели? На панели надписи русские и китайские. Понятно, наши теперь не японки, а китайские модели взялись собирать.
– Извините. Только не удивляйтесь, ладно?
– Конечно, Андрей Владимирович!
– Это китайская машина?
– Что вы? Это, как и в большей части мира, наша разработка и китайская сборка по нашей лицензии. Точнее, харбинская сборка.
– Прикольно.
Я глянул на себя в зеркало. Да, от этой рожи я успел отвыкнуть. Ну, здравствуйте, Андрей Владимирович! Давно не виделись. А годочков мне и здесь прибавилось. Не очень много, но морщинки пошли, да и волосы седые имеют место быть. Лет сорок, может чуть больше. Пацан.
Даша повела машину, а я откинулся на спинку мягкого сиденья, попытался собраться с мыслями.
– Я сейчас вас довезу и сразу же позвоню вашей жене. Всё будет хорошо, – как маленького ребенка успокаивала меня Даша. Но не успокоила, а еще больше сбила с толку. Так у меня еще и жена есть. Совсем здорово.
– Спасибо, Даша. Думаю, не стоит беспокоить мою супругу. Надеюсь, что за пару часов это пройдет.
– Конечно, – не стала спорить она. – Но лучше, если рядом будет близкий человек.
Я заткнулся. Слишком многое было непонятным. Непонятным был даже сам город. Что-то радовало, что-то не очень. Город и был зеленым, но теперь мы ехали по настоящему саду. Знакомые очертания Политена – политехнического института – были узнаваемы. Но вокруг них было множество зданий, окруженных невысокими и уютными жилыми домами. Во дворах бегала детвора. Перед зданиями активно тусовалась молодежь явно студенческого облика. Успел разглядеть табличку на автобусной остановке: «Хабаровский научно-технический центр». Круто.
Не обнаружил по пути знакомых пятиэтажек на Рыбаке. Вся улица была застроена домами, первые этажи которых занимали самые разные мастерские, в основном по металлу, но были и ювелирные, и еще какие-то. Кроме них только какие-то кафешки, магазинчики. Все небольшое, уютное, соразмерное. Зелени тоже хватало. «Кузнецова улица» – гласила табличка на доме, возле которого мы остановились на светофоре.
С радостью увидел, что исчезло СИЗО на улице Знаменщикова, едва ли не в центре города. Это было правильно, наверное. Во всяком случае, меня оно всегда раздражало. Зато пропали и «генеральские дома», которыми была застроена улица Серышева. Я не сталинист, но в сталинском ампире нечто было. Хотя бы то, что именно в этих домах была моя прежняя квартира. Исчез даже штаб военного округа. Улица была застроена зданиями, более всего подходящими под определение «торговые или выставочные центры».
Проехали изящную высотку с вывеской ИТА «Губерния». То, что я издали принял за перестроенный окружной военный госпиталь, оказалось концертным залом.
– Здесь проходит Международный джазовый фестиваль. А в прошлом году и Всемирный фестиваль любительского фильма был в этом здании, – проговорила Даша.
– А на Международном фестивале было три заблудившихся китайца и один спившийся саксофонист из Владивостока?
– Что вы?! – даже тормознула от возмущения девушка. – Это самый… Ну, один из самых представительных фестивалей в мире. – Потом с грустью посмотрела на меня и продолжила: – Я всё-таки позвоню вашей супруге.
Я решил, что дальше умнее будет молчать: меньше глупостей скажу. Кстати, мне попалось уже три небольших здания с вывеской «А.В. Степанов и Ко». Интересно, это и есть мои мастерские? Опа, вот и растяжка с рекламой: «Андрей Степанов – эксклюзивные украшения из металла». Тоже неплохо. В этом хоть я понимаю.
В целом город стал красивее и зеленее. Исчезли следы советской архитектуры. То ли этого этапа в России удалось избежать, то ли он оказался не столь чудовищным. Хотя, к счастью, здания, в стиле модного в 1930-е годы функционализма имели место быть. Были и мои любимые домики в центре города из красного и черного кирпичей. Ощущение поразительное. Знакомый незнакомый город.
А кафешек-то сколько. Помню, в пятницу найти место в хорошем ресторанчике было изрядной проблемой. А теперь – мама дорогая! – кафешка на кафешке. И все не пустые. И магазинчиков море. Есть несколько больших. Вон вижу, бывший магазин «Кунста и Альберса» остался, с Меркурием над входом. Но в основном небольшие, опрятные магазинчики. Много художественных. Картины выставлены перед входом. А иностранцев сколько!
Словом, мне здесь нравится. Остаюсь. Только с работой разберусь. Главное, что-то решить с женой: перспектива жизни с незнакомым человеком меня не прельщала. Ладно бы флирт. Но жена – это всерьез и надолго. И постойте, а где Люда? Нас же должно было обоих перенести.
Наконец, после долгого блуждания Даша припарковала машину перед небольшим домом в три этажа, стоящим на месте бывшего института физкультуры. Похоже, что с третьего этажа здесь и Амур можно увидеть.
– Приехали. Ваша квартира третья в первом подъезде. Доберетесь?
– Конечно. Спасибо вам! Вы-то как доберетесь?
– Не волнуйтесь. Я на соседней улице живу. Работаю дома. Собирались показ объекта провести. А тут… – Она замолчала.
Я понял так, что мой нежданчик создал определенные проблемы. Ну, извините. Я тут, понимаешь, Приамурье спасал. Можно сказать, собой жертвовал. Потерпите денек, пока я въеду в эту реальность.
– Хорошо. Еще раз спасибо!
Распрощались. Машину оставили во дворе. Ключ лежал, как и всегда в прошлой жизни, в заднем кармане джинсов.
Подошел. А что, квартирка миленькая. Хорошо, что мои вкусы не сильно изменились с прошлого раза. Так, что тут у нас? Спальня, кабинет, гостиная. А это что? Похожа на детскую, которой перестали пользоваться. Много раз такое видел. Дети уехали куда-нибудь, например учиться. А родителям страшно трогать даже детские каляки-маляки. Похоже, вот этот парень и эта милая девушка – мои дети. Хорошие ребятки, принимаю. Эх, мне бы какой-то путеводитель. Стоп. Интернет. Отвык я от этого в безынтернетную эпоху. Если он есть, то это же замечательный путеводитель. Где у нас может быть компьютер? Конечно, в кабинете. Включаем и…
Пароль вспомнил легко: у меня он везде был один и тот же. Пальцы сами набрали. Подошло. Посмотрел на рабочие файлы. Я, оказывается, художник по металлу. Делаю всяческие украшения, имитацию старого оружия и прочее, и прочее, и прочее. Посмотрел номенклатуру продукции. Клиентскую базу. Дела у меня очень даже. Оборот? Вполне приличный. Понятно, что мог и спонсором выступить. Залез на сайт предприятия. Классно, что он есть. Так, я у нас – гениальный директор. В смысле генеральный. А вот фото моих коллег. И имена есть. Стоит запомнить. Блин. Про мастерские я посмотрел, а про город?
Открыл сайт города. Вау! Хабаровск (устаревшее название – Кузнецк) – крупнейший город Приамурского края. Является международным центром научно-технических инноваций, живописи, музыки, театрального искусства. В городе находятся крупнейшие научно-технические бюро, известные ювелирные мастерские, центры художественного литья и обработки металлов.
Скоростные железные дороги связывают город с Сибирью, европейской частью России, Китаем, Кореей. Аэропорт – один из крупнейших в Северной Евразии. Традиционно тесные связи с Северным Китаем, где располагаются индустриальные мощности, ориентированные на инженерные центры Приамурья. В Хабаровске проживают и работники добывающей промышленности, чьи предприятия расположены в северных районах Востока России (вахтовый метод).
А с Приамурьем что? В принципе, уверен, что всё в порядке. Трудно представить процветающий Хабаровск и вымирающее Приамурье, но всё-таки. Класс! И здесь всё в порядке. Добыча драгоценных цветных и черных металлов, деревопереработка, многопрофильное сельское хозяйство. Единая транспортная и энергетическая система с Китайской Республикой.
Владивосток – крупнейший порт северного побережья Тихого океана в Евразии. По масштабам превосходит все другие порты региона. Основные конкуренты на южном направлении – Шанхайский порт и Сингапур, на Северном морском пути – порт Петропавловска-Камчатского. Является центром молодежных субкультур, местом проведения крупнейших рок-фестивалей.
Благовещенск – крупнейший сельскохозяйственный центр, центр агрономической науки. Более тысячи разработок Благовещенского агротехнического центра получили всемирное распространение.
Ух ты! А это что? Город Пермск, известный как город на Заре, крупнейший музей архитектуры под открытым небом. Известен драматическим и экспериментальным театром, вокальной школой, архитектурными мастерскими. Развитая индустрия гостеприимства. В год более десяти миллионов туристов. То есть это Комсомольск? Похоже, так.
Что у нас в стране делается? Начал копаться в файлах. Интересно, «Википедия» в этом мире есть? О, что-то похожее. Что это у нас? О братской помощи Приамурья китайскому народу. Ого!
В период восстания тайпинов значительная часть населения страны бежала на север, где беспорядки были пресечены с помощью отрядов из Приамурья и населения территории, вооруженного оружием с Амура. Отсюда началось возрождение новой государственности Китая. Власть маньчжурского императора была свергнута. К власти пришло национальное правительство, которое в союзе с Россией смогло дать отпор интервенции иностранных держав. В этот период была заложена крепость Владивосток – русский оплот независимости Китая.
Вот это уже интересно. Не воспользовались восстанием, чтобы присоединить неразмежёванные территории, а спасли соседа в трудную годину. Мне это нравится.
О, дальше еще интереснее. Во время Смуты в России, после Великой войны в Приамурье по инициативе есаула Нерчинского полка Григория Семенова возникает политическое движение, позволившее объединить все разумные силы страны. Его отряды и примкнувшие к ним отряды сибирских добровольцев, монгольских и китайских союзников стали ядром, вокруг которого сложились Силы восстановления порядка на территории России. К 1922 году порядок был восстановлен на всей территории страны от Варшавы до Владивостока и Порт-Артура, от Архангельска до Кабула.
Попытка иностранных держав вторгнуться на территорию России была пресечена, как и ранее, с помощью вооруженных сил Приамурского генерал-губернаторства была пресечена попытка вторжения в Китай. На учредительном съезде выборных губернских представителей была учреждена новая страна – Российская Федерация.
Губернии выбирают Высший совет, координирующий внешнеполитическую деятельность, совместную безопасность, обеспечивают функционирование транспортной, финансовой и информационной системы. Совет определяет правила взаимодействия между губерниями, между губерниями и центром. Возглавляет совет председатель, избираемый на год из числа членов совета (избираются на четыре года). Во внутренних делах губернии сохраняют полную самостоятельность. Губернатора выбирает круг выборщиков. Тоже неплохо. Насколько я помню, Семенов хотел возродить империю Чингисхана, только с русскими вместо монголов. Но здесь он, видимо, был немножко другой. Хотя судя по жизнеописанию, не менее лихой дядька.
А вот и про меня. Первый импульс к развитию Приамурья дал первопроходец Онуфрий Степанов по прозвищу Кузнец. В честь него предполагалось даже переименовать столичный город территории. Однако переименования не произошло, поскольку дать имя своего друга Е. П. Хабарова городу предложил сам Степанов. Основатель города обладал необычным для того времени умением договариваться, находить условия для взаимовыгодных компромиссов.
Вся его жизнь была подчинена одной цели – процветанию любимого края. Именно он заложил основу добрососедских отношений с Китаем, позволивших последнему справиться с неурядицами в период восстания тайпинов. В результате, хоть власть маньчжурской династии и была сброшена, национальное правительство смогло в кратчайшие сроки восстановить спокойствие на всей территории страны. С этого времени именно союз Российской Федерации и Китая стал сначала значимым, а потом и определяющим фактором новой мировой политики, построенной на отказе от конкуренции в пользу солидарности. И именно Степанова можно считать родоначальником восточного направления политики России.
Я откинулся в кресло. Блин, хорошо-то как. Почти фантастическое везение. Не просто увидеть результаты твоей жизни, но прочесть о них. Захотелось выпить. А что? Имею право. «Кто воевал, имеет право у тихой речки отдохнуть». Поднялся, поискал глазами бар. Так, мыслим логически, где он у нас может быть? Явно не в кабинете. Скорее, в гостиной. Точно, вот он. Достал бутылку виски, нашел на кухне лед и стакан.
Как поток холодной воды за шиворот прозвучал звонок в дверь. Мама дорогая, это же моя жена! Ну, в смысле жена Андрея Владимировича. А тут ее благоверный водку, точнее виски, пьянствует. А и шут с ней!
Пошел к двери. Долго ковырялся с задвижкой. Видимо, запер от души. Ну, тетка, я тебя не хочу. Мне тебя не надо. Ведь остальное так хорошо. Исчезни, пожалуйста.
Тетка исчезать не собиралась. Зазвонила еще раз. Как назло, задвижка поддалась, и в двери оказалась моя взъерошенная физиономия. А перед дверью стояла… Люда.
Я схватил ее, закружил по квартире, заржал самым громким и идиотским голосом.
– Людка! Людка! Людочка!
Наконец, эмоции немного схлынули. Я поставил свою жену, неожиданно оказавшуюся любимой, на пол. Она медленно провела по моему, опять другому, лицу.
– Андрюша, Андрей мой! Мой любимый! Мы снова вместе.
Легкий, почти летний ветерок откинул занавеску с двери на балкон. И в огромное балконное окно нам открылся вид на реку, нашу реку. Амур гнал свои воды куда-то в неведомую даль, гнал века и тысячелетия. Вокруг него селились народы, возникали и рушились империи, а он всё тек, всё ждал, когда люди поймут, что договариваться лучше, чем соперничать, что жить надо вкусно и несуетно, что самое прекрасное – это огромная река в обрамлении сопок, гигантскими уступами спускающихся к ней. Есть мир, есть река, есть мы, а значит – продолжение следует.